Детский плач проникал даже сквозь толстые звукоизолирующие стены огромной квартиры. Марина остановилась посреди светлой гостиной и невольно прислушалась, профессионально распознавая интонации. Плач звучал не капризно и не сонно — в нем не прослеживалось того сердитого требования, которое опытная мать узнаёт практически сразу.

Случилось это давно, ещё во времена СССР, когда подарки детям на Новый год были бесплатными, а праздники весёлыми, без обиды и зависти, потому что у одного ребёнка среди подарков что-то дорогое, а у другого — мешочек с конфетами, яблоком и парой мандаринов. У всех были одинаковые наборы из фруктов и сладостей.

Денис Корчагин никогда не верил ни в проклятия, ни в домовых, ни в прочую ерунду, которой любят пугать друг друга строители на ночных объектах. Он верил в металл, гидравлику и массу: если тридцатитонный экскаватор упирается ковшом в старый одноэтажный магазин, построенный ещё до появления пластиковых карт и доставки продуктов за пятнадцать минут, здание должно падать. Но «Берёзка» не падала.

Когда Валентина Аркадьевна появилась возле супермаркета под руку с Никитой из сорок седьмой квартиры, разговоры оборвались одновременно. Три пожилые женщины, собиравшиеся возле магазина почти ежедневно, смотрели на них так, будто на площадь вышли два человека, которым по всем законам природы запрещалось идти рядом. Валентина Аркадьевна была негласной хозяйкой двора: семьдесят восемь лет, бывший преподаватель русского языка, прямая спина, светлая шляпа, летнее платье в мелкие голубые цветы и привычка иметь мнение обо всём происходящем в радиусе нескольких домов.

Час пик. Маршрутка набита так, будто нас всех везут не домой, а на передовую. Моросил противный дождь, и я, Людмила, ввалилась в салон с двумя неподъемными сумками, чувствуя себя вьючным животным. Все стояли плотно, угрюмо, как мешки с картошкой. И тут водитель резко нажал на тормоз — девчонки-студентки, стоявшие рядом, едва не впечатали меня в поручень.

Кровать Никиты стояла незаправленной. На подушке лежала синяя футболка, которую мальчик вечером бросил, собираясь утром надеть в школу, а на письменном столе осталась раскрытая тетрадь по математике. В стакане возле окна торчали ручки и две сломанные линейки, поэтому всё выглядело так, будто Никита сейчас вернётся: бросит рюкзак, спросит, что на ужин, пожалуется на тяжелую контрольную, а потом обязательно обнимет Ларису Михайловну и, как делал с самого детства, тихо скажет, что она его самая любимая бабушка.

Я знала, что этот подарок выбьет у нее почву из-под ног. Вера Петровна сначала хотела демонстративно отвернуться, но я видела, как у нее дрогнули пальцы. Портрет остался на самом видном месте в гостиной — там, где его невозможно игнорировать. Знаете, в тот момент даже наша вечно недовольная кошка, кажется, была готова проникнуться торжественностью момента.

Паспорта исчезли одновременно с хозяином бесплатного кемпинга. Карина сначала решила, что Эля снова всё объяснит каким-нибудь своим невозможным способом: скажет, что документы понадобились для простой регистрации, что хозяин поехал сделать обычные копии и что волноваться совершенно не о чем. Но Эля молчала, и это молчание пугало сильнее любых тревожных слов.

Жанна узнала Камиля ещё издалека. Высокий, широкоплечий, в тёмном пальто и неизменной кепке, он стоял возле огромного серебристого кроссовера и что-то весело объяснял мужчине рядом. Сначала Жанна решила, что ошиблась: подобная машина никак не вязалась с человеком, который уже четвёртый месяц бесплатно жил в её небольшой квартире, потому что, по словам мужа, «учёба и так обходится дяде очень дорого».

Я вчера прочитала статью про итальянок. Мол, едят они пасту, тирамису, пиццу — и при этом стройные, как тростинки. Секрет, оказывается, простой: кушать надо маленькими порциями, медленно, с удовольствием, наслаждаясь каждым кусочком, и не переедать.

Я отлично помню, как все это начинается. Нет, не с прямых угроз или проклятий. И даже не с открытой ненависти. Все куда прозаичнее: случайный лайк, какой-нибудь безобидный с виду комментарий или вопрос в духе: "Просто интересно, а почему вы так выглядите?" Я знаю это по себе, потому что однажды мой личный ад начался именно так.

Я отлично знаю, как это начинается. Не с чьих-то комплиментов и уж точно не с восхищенных взглядов прохожих. Все начинается наедине с собой.

Когда в нашем поселке продали огромный дом на окраине, все сразу начали гадать, кто туда переедет. Дом был богатый — с коваными воротами, высоким забором и садом, который раньше летом утопал в розах. Старый хозяин уехал в столицу к детям, а новый появился неожиданно, поздней осенью.

Моя мама была женщиной несчастливой. Красивой — да, молодой — ещё да, но будто всю жизнь обиженной на весь белый свет. А чаще всего — на меня.

Миша лежал на высокой больничной кровати, почти полностью скрытый белым одеялом. Обычно живой, серьёзный пятилетний мальчик теперь выглядел совсем маленьким: губы побледнели, под глазами залегли серые тени, а от тонкой детской руки уходила прозрачная трубка к тихо мерцающему монитору. Антон стоял рядом и чувствовал страх, которого не испытывал даже во время самых тяжёлых дежурств.

Жила-была женщина. Самая обычная. Не молодая, но еще и не старая — из тех, про кого соседи говорят: "Ну, тут уже всё понятно". И ей самой казалось, что действительно — всё. Весь ее мир схлопнулся до размеров маршрута "дом — работа — магазин".

Проснуться по будильнику. Покормить кота. Выгулять собаку. Отработать смену, где тебя зовут не по имени, а "эй, та, которая убирает". Вернуться. Снова миски, снова поводок, снова пустой телевизор для шума. День за днем. Без сюрпризов, без звонков, без людей. Людей она, честно говоря, недолюбливала.

Я до сих пор помню тот день, когда до меня дошло: одежда — это не просто прикрытие для тела. Мне было двадцать восемь. У меня была работа, от которой подташнивало, мужчина, к которому я остыла, и шкаф, забитый вещами, которые не имели ко мне вообще никакого отношения.