Я до сих пор иногда ловлю себя на мысли - неужели это всё правда? Неужели на шестом десятке можно начать сначала - не с нуля - а с тихого и осторожного вопроса - а вдруг получится? Меня зовут Лариса - и эта история - про меня.

Когда мой сын привёл в дом женщину с ребёнком, я сначала не смогла её принять.

Сейчас мне стыдно это вспоминать, но тогда я смотрела на Олю и видела только одно: чужой ребёнок, деревенские разговоры, осуждение соседок. Мне казалось — сын ломает себе жизнь.

Вера долго молчала, глядя в окно. Огни вечернего города дрожали в стекле, как будто кто-то рассыпал по темноте горсть маленьких звёзд. Машины спешили куда-то, люди жили своей — чужой — жизнью.

Я до мельчайших подробностей помню тот промозглый день, когда меня навсегда забрали у матери. Мне тогда едва исполнилось десять лет. Я сидел на жесткой деревянной скамейке в унылом зале суда, безучастно болтал ногами и изо всех сил старался не смотреть в сторону женщины, которая билась в истерике и кричала так, словно у нее заживо отнимали самое дорогое на свете.

— Мам, мы решили продать твою квартиру.

Валерия Матвеевна медленно поставила чашку на стол. Напротив неё сидели Алина и Марк: дочь нервно перебирала браслет на запястье, а зять, наоборот, выглядел совершенно расслабленным — дорогая футболка, модные часы, ухоженная борода.

В первую брачную ночь Алексей Воронцов смотрел на жену так, будто впервые видел её. Ещё утром он держал Марину за руку у алтаря и говорил, что она вернула его к жизни. А теперь стоял посреди огромной спальни, сжимал в пальцах распечатанный лист и тихо спрашивал:

Валерия и Сергей развелись в конце восьмидесятых. Их дочерям — Ане и Кате — было тогда пятнадцать и тринадцать. Они очень любили отца и до дрожи боялись мать. Валерия выросла без семьи. Она не знала, что такое, когда тебя ждут или обнимают просто так.

Если бы меня спросили, какое чувство первым вылетает из головы при мысли о маме, я бы много лет рубила с плеча: стыд.

Нина Сергеевна увидела машину сына на подземной парковке совершенно случайно: она приехала передать внукам пакет с фруктами и детские книги, купленные по дороге. Подниматься в квартиру сразу не стала, заметив знакомый серый универсал и искренне удивившись, почему Павел всё ещё здесь. Двигатель тихо работал, фары оставались выключенными, а сам Павел сидел неподвижно, откинув голову на подголовник.

Савва впервые в жизни произнёс целую фразу тогда, когда его младший брат едва не попал под машину. До этого одиннадцатилетний мальчик изъяснялся исключительно отдельными словами вроде «Мама», «Лёва», «Пить» или «Дай», лишь изредка связывая два в короткое «Лёва иди» или «Мама здесь». Но чтобы произнести сразу три слова — громко, отчётливо и совершенно к месту, — такого с ним не случалось никогда.

Марина очнулась еще до того, как над ухом надрывно заверещал будильник. За окном стояла глухая, непроглядная темень — ночь будто и не думала уступать место утру.

Поезд полз по перегонам нехотя, будто сомневался — стоит ли вообще доезжать до этой заброшенной станции. За окном мелькали выжженные степи и скелеты старых домов. Лидия Ивановна вцепилась в свои колени так крепко, словно боялась: отпустит руки — и вся ее жизнь рассыплется в пыль прямо здесь, в плацкартном вагоне.

Когда моя свекровь впервые завела разговор о том, чтобы мы пристроили ее в дом престарелых, я поначалу грешным делом подумала, что она просто на что-то обиделась. Ну мало ли, как оно бывает в большой семье.

Я долго не решалась это рассказать. Даже самой себе. Потому что когда произносишь вслух — становится слишком настоящим. А значит, уже нельзя делать вид, что всё наладится само собой. Я — Ирина. Моему сыну Лёше пятнадцать. И однажды я чуть его не потеряла.

Надежда Ивановна поняла, что снова отдаёт сыну последнее, только когда он уже пересчитывал купюры. Пальцы у неё плохо разгибались, особенно правый большой: сустав распух, кожа вокруг него покраснела, а от холодной воды руки начинали ныть так, будто внутри костей кто-то медленно закручивал тонкие металлические винты. Но Артём этого не заметил.

Я смотрела в окно поезда и боялась моргнуть. Казалось, если закрою глаза хотя бы на секунду, всё исчезнет: рельсы, майское солнце, проводница с усталым лицом и эта невозможная, пугающая мысль — я еду домой. Домой. Какое странное слово после трёх лет в месте, где даже воздух казался казённым и тяжёлым.

- "Ты опять здесь".

- "А где мне еще быть?"

- "Я думала, ты исчезнешь после того разговора".

Еще каких-то шесть лет назад я была свято уверена, что истинное человеческое счастье выглядит совершенно иначе. В моей девичьей голове оно прочно ассоциировалось с долгожданным отпуском у лазурного моря, запахом салона новой престижной машины, стремительным повышением или покупкой огромной квартиры с панорамными окнами. 

Я всегда просыпаюсь раньше всех. И нет, дело не в любви к ранним пробежкам или медитациям на рассвете. Просто тишина в этом доме - единственный дефицитный ресурс, мой личный остров спокойствия. Но хватает его ненадолго. Минут через пять тишину разрезает привычное: "Мам! Где мой второй носок?" - это пошла первая волна. "Кто сожрал мой тост?!" - вторая. И финальный залп из угла: "Он опять взял мою книгу!"

Чем старше становился Егорка, тем охотнее люди чесали языками. Сначала шептались по углам, прикрывая рты ладонями, а потом уже и не таились. Мол, не больно-то он похож на Пашку — ни лицом, ни статью. Лицо-то мамино, Верино, тут не поспоришь. А волосы? Рыжие, густые, как осенний огонь в сумерках.