От автора

Когда я сказала мужу, что беременна четвёртым ребёнком, он побледнел так, будто я не новость сообщила, а смертный приговор зачитала.

— Света… Ты уверена?..

Я молча поставила перед ним тарелку с остывающей яичницей и кивнула.

Когда мой сын привёл в дом женщину с ребёнком, я сначала не смогла её принять.

Сейчас мне стыдно это вспоминать, но тогда я смотрела на Олю и видела только одно: чужой ребёнок, деревенские разговоры, осуждение соседок. Мне казалось — сын ломает себе жизнь.

— Сынок, да ведь ей всего двадцать один, а у неё уже мальчишка четырёхлетний, — не выдержала я однажды. — Какая нормальная девушка в таком возрасте одна с ребёнком остаётся?

Я редко признаюсь в этом вслух - но тогда я была измотанной. Не просто уставшей - а выгоревшей до такой степени - что каждое утро казалось маленькой войной. Пять лет назад - глухая зима - тусклый свет на кухне и молоко на плите. Я стояла и мечтала только об одном - вернуться под одеяло.

Но нельзя. Нужно было будить сына. Я гладила его по голове - тёплого и сонного - и мне было почти больно от того - что я сейчас разрушу его уют. А потом началось привычное...

Я долго не решалась это рассказать. Даже самой себе. Потому что когда произносишь вслух — становится слишком настоящим. А значит, уже нельзя делать вид, что всё наладится само собой. Я — Ирина. Моему сыну Лёше пятнадцать. И однажды я чуть его не потеряла.

Я помню тот вечер до мелочей. Запах жареной картошки и крик, от которого всё сжалось внутри. Лёша влетел на кухню, дрожа от обиды:  - "Мам, скажи ему, чтобы он меня не трогал!".  За ним шёл Андрей — мой муж, его отчим. Тяжёлый, злой, с вечным оправданием "я его воспитываю".

Вера долго молчала, глядя в окно. Огни вечернего города дрожали в стекле, как будто кто-то рассыпал по темноте горсть маленьких звёзд. Машины спешили куда-то, люди жили своей — чужой — жизнью.

- "Мам… а мы бедные?" — вопрос прозвучал тихо, почти осторожно.

Мама, Елена, на секунду замерла, как будто споткнулась внутри себя.  - "Ну что ты… — мягко ответила она. — Мы очень богатые. У тебя есть я и Мишка, а у меня — вы. Разве этого мало?"

Я смотрела в окно поезда и боялась моргнуть. Казалось, если закрою глаза хотя бы на секунду, всё исчезнет: рельсы, майское солнце, проводница с усталым лицом и эта невозможная, пугающая мысль — я еду домой. Домой. Какое странное слово после трёх лет в месте, где даже воздух казался казённым и тяжёлым.

Меня зовут Марина. Когда-то это имя пахло морем и свежестью. Муж называл меня Маришкой, пока ещё умел говорить ласково. А потом в суде моё имя звучало иначе. Сухо. Громко. Почти не по-человечески. Все три года я жила только мыслями о детях. О Дане, которому уже четырнадцать. О Лере, которая должна была стать совсем взрослой. О крохотном Кирюше. Узнают ли? Простят ли? Или я для них — просто персонаж из страшного взрослого разговора?