- "Ты опять здесь".

- "А где мне еще быть?"

- "Я думала, ты исчезнешь после того разговора".

Светлое пальто было испорчено безнадёжно. Алина сидела на низком бетонном бортике возле остановки и рассматривала серое пятно, расползшееся почти от колена до самого подола. Мокрые брюки липли к ногам, ладонь после падения саднила, а холодный ветер словно специально лез под шарф. Ещё недавно она куда-то спешила, но теперь спешить не хотелось. На бортике рядом сидел мальчишка лет одиннадцати и с интересом наблюдал за её попытками отчистить грязь салфеткой.

Родители сидели на кухне и выглядели подозрительно довольными, особенно отец, который то и дело поглядывал на сына и улыбался так, будто тот наконец совершил нечто великое. Двенадцатилетний Артём сначала решил, что директор пожалел его и всё обошлось без серьёзного разговора. Ведь ничего ужасного он не сделал: ну сказал классной руководительнице, что школа ему не нужна, ну добавил, что половина предметов в жизни бесполезна, ну заявил при всём классе, что он уже взрослый и если понадобится, вообще работать пойдёт и семью прокормит.

Я отлично знаю, как это все начинается. И нет, вовсе не с пугающего диагноза, не с поездки в больницу и даже не с резкой боли. Все куда прозаичнее.

— Папа, а почему вон та тётя с бабочками снова здесь? Она же спала у нас в комнате, когда мама уезжала на сессию.

Шестилетняя Соня произнесла это вкрадчиво, но отчетливо — в секундной паузе между тостами.

Лидия Николаевна медленно остановилась посреди просторной гостиной, невольно вслушиваясь в давящую, почти осязаемую тишину, которая казалась ей совершенно чужой.

Я редко признаюсь в этом вслух - но тогда я была измотанной. Не просто уставшей - а выгоревшей до такой степени - что каждое утро казалось маленькой войной. Пять лет назад - глухая зима - тусклый свет на кухне и молоко на плите. Я стояла и мечтала только об одном - вернуться под одеяло.

Под навесом возле дома не было машины. На её месте остался лишь светлый прямоугольник на выгоревшей плитке да сухие листья, гоняемые ветром от стены к воротам. Дарья застыла посреди двора с двумя тяжелыми пакетами в руках.

В тот вечер Марина ещё не знала, что через несколько месяцев будет стоять возле закрытого гроба мужа и слушать, как банковский служащий перечисляет суммы на его счетах. Она просто мыла посуду.

В тот день мама кричала так громко, что на лестничную площадку выглянули соседи. Я стояла в прихожей с чемоданом, прижимала к груди куртку и думала только об одном: если сейчас не уйду, то не уйду уже никогда.

Лера поняла, что её жизнь рухнула, ещё до того, как переступила порог офиса. На стеклянных дверях бизнес-центра висели белые листы с её фотографией. Лицо перечеркивала грубая чёрная полоса, но имя, фамилия и отдел были напечатаны крупно и четко.

До того как стать матерью, Анна обладала безупречным, хрустальным знанием о том, как устроена человеческая жизнь. У нее за плечами был филфак, три года преподавания литературы в старших классах и скромная, но со вкусом обставленная квартира, где на полках ровными рядами стояли Чехов, Толстой, Цветаева и несколько подарочных томов по эстетике.

Лидия поняла, что Владимир Аркадьевич ей не нравится, ещё раньше, чем смогла объяснить почему. Он был вежлив, даже слишком: приносил матери хорошие конфеты, никогда не приходил с пустыми руками, хвалил приготовленную еду, интересовался здоровьем, не забывал вытереть ноги и предлагал донести тяжёлую сумку.

Одинокая женщина меня поймёт. Особенно в такие моменты: вечер, суббота, ты планируешь заслуженный отдых, и вдруг - потёк кран. И вот ты стоишь посреди кухни, как генерал без армии. У тебя есть дипломы, опыт, железный характер... и полная, оглушительная растерянность внутри.

Когда двоюродная внучка моей бабушки собралась замуж, приглашение на свадьбу пришло и нам. Причем такое торжественное, будто нас всю жизнь только и ждали.

Бабушка тогда долго крутилась перед зеркалом, прикладывая к платью то одну шляпку, то другую.

Я умерла во вторник.
По крайней мере, именно это утверждал мой муж.
Согласно документам, которые он предъявил в банк, я находилась в состоянии, исключающем возможность самостоятельно принимать решения. Согласно заключению частного врача, у меня наблюдались серьёзные нарушения памяти, эмоциональная нестабильность и склонность к необоснованным подозрениям. Согласно видеозаписи, которую мой муж заботливо сохранил на своём телефоне, я однажды призналась, что боюсь причинить вред себе и окружающим.

На Тамарином участке стояли трое незнакомых мужчин и измеряли землю. Один держал длинную рейку, другой что-то отмечал на планшете, третий ходил вдоль старого яблоневого сада и вбивал в землю яркие колышки.

Измена мужа открылась мне без шлейфа чужого парфюма, забытых чеков или заглядывания в его смартфон. Всю подноготную открыла родная дочь.

У моего жениха обнаружились две могилы, три паспорта и жена, которая совершенно не собиралась умирать. Последнее обстоятельство огорчило меня особенно сильно — не потому, что я желала незнакомой женщине смерти (боже упаси, в сорок восемь лет я научилась относиться к чужим жёнам с уважением, даже если их существование существенно осложняет мои романтические планы), а просто мой жених утверждал, что овдовел шесть лет назад. Он рассказывал о супруге с такой печалью, что я однажды даже расплакалась. Представьте себе взрослую женщину, которая сидит на кухне в розовом халате, пьёт ромашковый чай и рыдает над историей чужой любви. Очень трогательно, особенно если учесть, что история оказалась выдуманной.