В тот вечер Олег вернулся домой раньше обычного и с таким выражением лица, будто прятал за пазухой нечто большее, чем просто сюрприз. Марина сразу насторожилась. Он осторожно достал из-под куртки крошечный серый комочек — уши больше головы, лапы как спички, глаза огромные и растерянные.

Свою свекровь, Анну Савельевну, я до сих пор вспоминаю так, будто она вот-вот выйдет из душной, прогретой печью кухни, неторопливо вытрет натруженные руки о застиранный ситцевый передник и мягко пожурит с порога.

Торт стоял на кухонном столе ровно сорок семь минут, прежде чем я поняла, что моя дочь не придёт. Я сама его испекла. Три шоколадных коржа, крем с маскарпоне, свежая малина и восемнадцать маленьких свечей, которые я купила ещё в начале месяца. Свечи были золотыми. Очень красивыми. И совершенно бесполезными, поскольку именинница не собиралась их задувать. Впрочем, к тому времени я ещё не знала, что это самая незначительная из моих проблем.

Меня зовут Ирина Павловна Крылова. Мне сорок шесть лет. Я преподаватель литературы, вдова, мать двоих детей и женщина, которая всегда считала, что умеет правильно их воспитывать. Особенно дочь.

Варвара считала себя человеком серьёзным. Во всяком случае, настолько серьёзным, насколько вообще можно быть в семь лет, когда у тебя ободраны оба колена, в кармане живёт кузнечик, а на голове вместо панамки красуется дедова старая кепка, сползающая на глаза.

Белый ботинок моей сестры лежал в мокрой траве возле старого карьера. Один. Шнурок был развязан, носок измазан глиной, а на боку темнело бурое пятно. Я смотрела на него и не могла заставить себя сделать ещё один шаг. За моей спиной тяжело дышал Максим.

В день, когда меня попросили освободить кабинет, я принесла на работу торт. Шоколадный. С вишнёвой начинкой и тонкими завитками крема по краям. Именно такой заказывал мой покойный муж на каждую годовщину основания нашей компании.

Торт стоил шестьдесят восемь евро. Довольно дорого для кондитерского изделия, которое через двадцать минут после начала рабочего дня оказалось никому не нужным. Впрочем, в тот понедельник ненужной оказалась не только выпечка. Меня тоже попросили уйти.

— Надежда Павловна, вы должны понимать, что теперь у компании новое руководство, — произнёс мой пасынок, аккуратно складывая руки на столе.

Когда продавец спросил, для кого гитара, Вера неожиданно ответила: «Для меня». И тут же расплакалась. Продавец, молодой парень с длинными волосами, испуганно замер, держа инструмент за гриф, да и сама Вера совершенно растерялась.

Самая счастливая женщина нашего города сидела в туалете торгового центра и плакала. Я узнала её по туфлям: бежевые лодочки с красной подошвой, тонким каблуком и маленькой золотистой пряжкой, которые невозможно перепутать с обычной обувью — особенно если за последние три недели ты просмотрела около сорока видеороликов, где их хозяйка объясняла, как правильно привлекать деньги, любовь и прочие радости человеческого существования.

Красное платье лежало на нашей кровати так, будто его хозяйка собиралась вернуться за ним в любую минуту. Я остановилась посреди спальни, не решаясь прикоснуться к гладкой ткани. Платье было дорогое, яркое и совершенно чужое.

В объявлении было написано: «Тихий дом. Интеллигентные соседи. Море в пяти минутах ходьбы». Из трёх утверждений правдой оказалось только последнее, да и то при условии, что вы умеете быстро ходить, не обращаете внимания на крутой спуск и не останавливаетесь возле булочной, где продают самые вкусные круассаны на побережье. Лично я останавливалась каждый раз: в сорок семь лет женщина уже имеет право выбирать между идеальной фигурой и свежей выпечкой, и свой выбор я сделала много лет назад, пока не обнаружив причин о нём сожалеть.

Я очнулась оттого, что в рот затекало что-то тёплое, горькое и пахнущее ржавчиной. Оказалось — собственная кровь из разбитой губы. Надо мной расплывалось сплошное зелёное марево, вибрирующее от свиста, цикадного треска и какого-то утробного хлюпанья.

Тяжёлый медный поднос оказался прекрасным оружием, и Маргарита поняла это уже после удара. Мужчина пошатнулся, неловко взмахнул руками и присел на корточки, прижимая ладонь к голове.

Самая дорогая процедура в моей жизни стоила четыреста восемьдесят евро. Нет, мне не увеличивали грудь, не подтягивали лицо и даже не вводили загадочные вещества в те места, о существовании которых я раньше не подозревала. Мне просто сделали укладку. Точнее, укладку, макияж и профессиональную фотосессию, во время которой визажист по имени Артур четырнадцать раз просил меня расслабить лицо.

— Елена, у вас слишком напряжённый подбородок.
— Это семейное.
— Попробуйте подумать о чём-нибудь приятном.

Мою любимую красную шёлковую блузку за двести сорок евро — с маленькими перламутровыми пуговицами и едва заметным пятнышком от вишнёвого вина у левого манжета — я обнаружила на совершенно незнакомой женщине. Она сидела в кафе напротив моего дома, пила капучино и улыбалась мужчине, а на её запястье блестел серебряный браслет, подаренный мне дочерью на сорок пятый день рождения.

Лена впервые заметила ту женщину не потому, что искала повод для ревности. Просто кухня дома напротив была слишком хорошо видна из их гостиной.

В тот день, когда у Евгении Крыловой порвались третьи колготки за одну рабочую неделю, она узнала, что мужчина за соседним столом получает на тридцать семь тысяч рублей больше. Колготки были особенно обидные — тонкие, почти невидимые, в восемь ден.

Я считала, что в тридцать пять мне уже поздно бегать на свидания, пока один вечер не заставил меня вспомнить, ради чего вообще стоит жить. Вера Павловская терпеть не могла женщин, которые слишком старались понравиться мужчинам. По крайней мере, именно так она объясняла себе раздражение, с которым наблюдала из кухонного окна за соседкой Алисой.