В тот вечер Алина вернулась домой без туфель. Подол светлого выпускного платья был в грязных мокрых пятнах, а на плечах висела чужая, пахнущая дешёвым парфюмом куртка.

Сначала все увидели собаку. Огромный серо-чёрный пёс стоял посреди детской площадки, тяжело дышал и не подпускал никого к мальчику, лежавшему у песочницы: шерсть на загривке поднялась, хвост был напряжён, а пасть приоткрыта. Несколько женщин замерли в стороне, не решаясь приблизиться. Мальчику было лет семи — он лежал неподвижно, одна рука странно подвернулась под тело, а рядом валялся самокат.

Полина стояла перед витриной кондитерской и смотрела не на пирожные. На отражение.

В стекле была женщина сорока двух лет в простом сером пальто, с собранными волосами и усталым лицом.

— Девочки, сегодня я покажу вам самый простой, сияющий макияж на каждый день. Буквально пять минут, и вы свежи, как майская роза!

Именно после этой легкомысленной фразы из короткого видео моя суббота пошла под откос.

В тот вечер Олег вернулся домой раньше обычного и с таким выражением лица, будто прятал за пазухой нечто большее, чем просто сюрприз. Марина сразу насторожилась. Он осторожно достал из-под куртки крошечный серый комочек — уши больше головы, лапы как спички, глаза огромные и растерянные.

Свою свекровь, Анну Савельевну, я до сих пор вспоминаю так, будто она вот-вот выйдет из душной, прогретой печью кухни, неторопливо вытрет натруженные руки о застиранный ситцевый передник и мягко пожурит с порога.

Варвара считала себя человеком серьёзным. Во всяком случае, настолько серьёзным, насколько вообще можно быть в семь лет, когда у тебя ободраны оба колена, в кармане живёт кузнечик, а на голове вместо панамки красуется дедова старая кепка, сползающая на глаза.

Белый ботинок моей сестры лежал в мокрой траве возле старого карьера. Один. Шнурок был развязан, носок измазан глиной, а на боку темнело бурое пятно. Я смотрела на него и не могла заставить себя сделать ещё один шаг. За моей спиной тяжело дышал Максим.

Когда продавец спросил, для кого гитара, Вера неожиданно ответила: «Для меня». И тут же расплакалась. Продавец, молодой парень с длинными волосами, испуганно замер, держа инструмент за гриф, да и сама Вера совершенно растерялась.

Красное платье лежало на нашей кровати так, будто его хозяйка собиралась вернуться за ним в любую минуту. Я остановилась посреди спальни, не решаясь прикоснуться к гладкой ткани. Платье было дорогое, яркое и совершенно чужое.

Я очнулась оттого, что в рот затекало что-то тёплое, горькое и пахнущее ржавчиной. Оказалось — собственная кровь из разбитой губы. Надо мной расплывалось сплошное зелёное марево, вибрирующее от свиста, цикадного треска и какого-то утробного хлюпанья.

Тяжёлый медный поднос оказался прекрасным оружием, и Маргарита поняла это уже после удара. Мужчина пошатнулся, неловко взмахнул руками и присел на корточки, прижимая ладонь к голове.

Лена впервые заметила ту женщину не потому, что искала повод для ревности. Просто кухня дома напротив была слишком хорошо видна из их гостиной.

В тот день, когда у Евгении Крыловой порвались третьи колготки за одну рабочую неделю, она узнала, что мужчина за соседним столом получает на тридцать семь тысяч рублей больше. Колготки были особенно обидные — тонкие, почти невидимые, в восемь ден.

Я считала, что в тридцать пять мне уже поздно бегать на свидания, пока один вечер не заставил меня вспомнить, ради чего вообще стоит жить. Вера Павловская терпеть не могла женщин, которые слишком старались понравиться мужчинам. По крайней мере, именно так она объясняла себе раздражение, с которым наблюдала из кухонного окна за соседкой Алисой.