Я до сих пор иногда ловлю себя на мысли - неужели это всё правда? Неужели на шестом десятке можно начать сначала - не с нуля - а с тихого и осторожного вопроса - а вдруг получится? Меня зовут Лариса - и эта история - про меня.

— Всё. Завтра едем, — решительно сказала Лидия Сергеевна. Артём осторожно отодвинулся от шкафа, на котором сидел Тихон. — Куда? — В клинику. — С котом? — Нет, с тобой. Конечно, с котом!

Екатерина заметила его в очереди прежде всего из-за шапки. Огромная, вязаная, в красно-зелёную полоску, с совершенно нелепым помпоном, она сидела на голове крепкого мужчины лет сорока так уверенно, словно являлась главным предметом его гардероба.

Собака не съела сосиску, и Алёна заметила это только на третий день. Маленькая чёрно-рыжая дворняга встречала её возле остановки, семенила следом до пустыря и смотрела на пакет так выразительно, что даже человек, привыкший последние годы мало замечать вокруг, понимал этот намёк. Алёна бросала ей кусок, а собака моментально хватала добычу и исчезала.

Мама потом долго повторяла, что всё началось с каких-то сущих пустяков. С обычной усталости, которую в нашем мире принято носить как орден на груди.

- "Ты просто выгорела, Ира. Тебе надо выспаться", — говорила она, подливая мне чай.

Забор был зелёным. Ещё несколько дней назад он стоял серым, облупленным и местами почти чёрным от прошлых дождей. Вера сама привезла краску, кисти и растворитель, намереваясь посвятить этому половину выходных, и заранее ненавидела каждую штакетину. Теперь же забор блестел свежим покрытием — ровно, без единого подтёка, с аккуратно прокрашенными нижними краями, чего она сама никогда бы не добилась.

Я боялась высоты. Это сейчас я могу говорить об этом спокойно, даже с достоинством. А тогда, в пятнадцать лет, я стояла на краю старого бетонного пирса и делала вид, что мне совершенно не страшно.

Нина Сергеевна увидела машину сына на подземной парковке совершенно случайно: она приехала передать внукам пакет с фруктами и детские книги, купленные по дороге. Подниматься в квартиру сразу не стала, заметив знакомый серый универсал и искренне удивившись, почему Павел всё ещё здесь. Двигатель тихо работал, фары оставались выключенными, а сам Павел сидел неподвижно, откинув голову на подголовник.

Марина очнулась еще до того, как над ухом надрывно заверещал будильник. За окном стояла глухая, непроглядная темень — ночь будто и не думала уступать место утру.

Антонина Сергеевна была из тех женщин, у которых порядок возведен в культ. Причем везде: в кухонных шкафчиках, в выражениях и, что важнее всего, в людях. Она жила в обычной панельной девятиэтажке на окраине, но искренне считала себя экспертом по "чтению человеческих душ". Ей казалось, что одного взгляда достаточно, чтобы вынести приговор: кто достоин уважения, а кто - так себе, случайный пассажир.

Поезд полз по перегонам нехотя, будто сомневался — стоит ли вообще доезжать до этой заброшенной станции. За окном мелькали выжженные степи и скелеты старых домов. Лидия Ивановна вцепилась в свои колени так крепко, словно боялась: отпустит руки — и вся ее жизнь рассыплется в пыль прямо здесь, в плацкартном вагоне.

Детский плач проникал даже сквозь толстые звукоизолирующие стены огромной квартиры. Марина остановилась посреди светлой гостиной и невольно прислушалась, профессионально распознавая интонации. Плач звучал не капризно и не сонно — в нем не прослеживалось того сердитого требования, которое опытная мать узнаёт практически сразу.

Кровать Никиты стояла незаправленной. На подушке лежала синяя футболка, которую мальчик вечером бросил, собираясь утром надеть в школу, а на письменном столе осталась раскрытая тетрадь по математике. В стакане возле окна торчали ручки и две сломанные линейки, поэтому всё выглядело так, будто Никита сейчас вернётся: бросит рюкзак, спросит, что на ужин, пожалуется на тяжелую контрольную, а потом обязательно обнимет Ларису Михайловну и, как делал с самого детства, тихо скажет, что она его самая любимая бабушка.

В начале ноября резко похолодало. Так резко, что утром ещё можно было идти, подставляя лицо слабому солнцу, а вечером уже хотелось укутаться во всё, что есть в шкафу, и не выходить до весны. Лена стояла на остановке, втянув голову в плечи. Ледяной ветер гулял по ногам, забирался под пальто и бесцеремонно трогал за лицо — будто проверял на прочность: выдержит или сломается?

Отношения Паши и Алёны разбились об острые углы абонемента в фитнес-клуб, подаренного на 8 Марта. Это был тот самый случай, когда мужская логика столкнулась с женской стихией и проиграла в первом же раунде.

Варвара Ефимовна висела над двором на высоте пятого этажа и сердито разговаривала сама с собой. Левая нога уже нашла опору на бетонном выступе балкона, правая пока болталась в воздухе, а аптечный пакет, предусмотрительно привязанный платком к груди, неприятно стучал по рёбрам. Снизу быстро собирались зеваки: сначала двое, потом пятеро, а затем и весь двор словно вспомнил, что давно не видел ничего интересного.

Я долго не решалась это рассказать. Даже самой себе. Потому что когда произносишь вслух — становится слишком настоящим. А значит, уже нельзя делать вид, что всё наладится само собой. Я — Ирина. Моему сыну Лёше пятнадцать. И однажды я чуть его не потеряла.

Детская в квартире Надежды выглядела так, будто ребёнок должен был вот-вот вернуться из школы. Светлые обои с маленькими воздушными шарами, белый шкаф, невысокий книжный стеллаж и деревянный самолёт на подоконнике, выточенный когда-то её отцом, создавали ощущение уютного обжитого пространства. Здесь даже стояла настоящая кровать, а не раскладной диван для гостей, вот только самого ребёнка у Надежды никогда не было.

Я смотрела в окно поезда и боялась моргнуть. Казалось, если закрою глаза хотя бы на секунду, всё исчезнет: рельсы, майское солнце, проводница с усталым лицом и эта невозможная, пугающая мысль — я еду домой. Домой. Какое странное слово после трёх лет в месте, где даже воздух казался казённым и тяжёлым.