Моя мама была женщиной несчастливой. Красивой - да, молодой - еще да, но будто всю жизнь обиженной на весь белый свет. А чаще всего - на меня. Я с детства замирала от звука ее шагов в коридоре. Если каблуки стучали быстро, значит, мама злая. Если медленно - еще хуже, жди беды. Она кричала постоянно, срывая на мне всю душу. За пятно на платьице, за забытую чашку, за крошки на чистом столе, за тройку по проклятой математике. За то, что я слишком долго мылась в ванной или чересчур громко смеялась в своей комнате. Иногда мне казалось, что я раздражаю ее самым фактом своего существования.
А когда мама уставала до предела, в ход шли руки. Не ремень, нет. Она била меня ладонями, исступленно, тяжело, будто я была виновата во всех ее жизненных провалах. Мне тогда едва исполнилось семь лет. Я сжималась в комок, терпела, только шмыгала носом и изо всех сил старалась не реветь в голос, ведь слезы бесили ее еще больше. Про отца мама никогда не заговаривала. Стоило спросить, лицо у нее мгновенно становилось каменным: "Зачем тебе отец? Я что, плохо тебя кормлю?" И все. Больше расспрашивать не хотелось.
Жили мы не просто бедно, а по-настоящему нищенски. Мама надрывалась в заводской столовой, возвращалась со смены измотанная, насквозь пропитанная запахом пережаренного лука и едкой хлорки. И вся эта накопленная за день злость лавиной обрушивалась на меня. А потом в нашей жизни появился Андрей. Высокий, спокойный, с огромными надежными руками и удивительно теплыми, добрыми глазами. Я до сих пор помню, как он впервые переступил наш порог с огромным шуршащим пакетом апельсинов: "Ну привет, красавица, - улыбнулся он мне. - Я Андрей". Я тогда окончательно растерялась. Со мной, маленькой девчонкой, взрослые мужчины раньше так никогда не разговаривали - спокойно, ласково, на равных.
Через неделю он перевез к нам свои вещи. Мама рядом с ним преобразилась, притихла и даже начала по-настоящему улыбаться. А я первое время дичилась, все ждала подвоха и думала, что он просто притворяется хорошим. Но однажды случилось то, что навсегда перевернуло мой мир. Я случайно рассыпала на кухне гречку, совсем чуть-чуть, горстку. Мама вспыхнула порохом: "Руки-крюки! Да сколько можно?!" - и ударила меня с такой силой, что я отлетела и врезалась плечом в кухонный шкаф. Андрей резко встал из-за стола, так, что чашка с чаем подпрыгнула: "Ира". Мама замерла, и я вместе с ней. Он никогда раньше не повышал голос. "Ты что делаешь?" - спросил он тихо, но в этой тишине было столько стали, что даже мне стало жутко. "Да она специально все из рук валит! - закричала мама, срываясь на истерику. - Я пашу целыми днями, а она..." "Она ребенок, - отрезал Андрей. - Еще раз увижу такое - уйду в тот же день". На кухне повисла мертвая тишина. Мама вдруг бессильно опустилась на табуретку и горько, навзрыд заплакала. Наверное, в тот момент я впервые осознала, что ей тоже невыносимо больно.
Время больших перемен
После того вечера жизнь начала меняться. Не в один миг, но уверенно и мягко. Андрей стал сидеть со мной над уроками, покупал мне красивые книги, водил в парк и часами учил кататься на двухколесном велосипеде. А главное - он меня хвалил. Господи, как же сильно мне нужно было это простое женское счастье - быть одобренной. "Умница", "Отлично получилось", " Какая ты у меня старательная" - ради этих слов я была готова горы свернуть и выучить всю школьную программу наизусть. Помню, как мы вместе клеили веселые обои в моей комнатке. Я стояла, с ног до головы испачканная в клее, а он добродушно смеялся: "Ну все, Ксюха, теперь ты у нас официальный мастер". И вдруг у меня с языка сорвалось: "А ты надолго с нами?" Он сначала не понял, а потом посмотрел на меня очень внимательно, присел на корточки и тихо ответил: "Если выгонять не будете - навсегда". У меня тогда сладкий ком встал в горле: "А можно... я буду звать тебя папой?" Он резко отвернулся к окну, прокашлялся и только потом выдохнул: "Конечно, дочка".
Первое время я ужасно стеснялась. "Пап..." - звала тихонько, робко, прощупывая почву. А потом привыкла. Это оказалось самое теплое и безопасное слово на свете. Когда мама забеременела, меня охватил панический страх. Я не спала ночами, думала, что теперь у него родится свой, родной ребенок, а я снова стану лишним ртом и обузой. Но ничего не изменилось. Он точно так же проверял мои тетрадки, приходил на все дурацкие школьные концерты и искренне гордился моими пятерками. Просто любви в нашем доме стало в два раза больше. Родился мой братишка Мишка - круглолицый, смешной, вечно улыбающийся карапуз. Я таскала его на руках, нянчила и никому не давала в обиду. А мама... мама будто окончательно оттаяла. Иногда я ловила на себе ее взгляд - виноватый, непривычно нежный и очень тихий.
Когда я уезжала учиться в Петербург, мама вдруг расплакалась прямо на перроне, у всех на виду. Вцепилась в меня мертвой хваткой: "Прости меня, доченька... пожалуйста, за все прости..." А я гладила ее по прическе и шептала: "Мам, ну ты чего, перестань..." Хотя мы обе прекрасно понимали, за какие именно грехи она просит прощения.
Выбор сердца
На втором курсе я приехала домой на зимние каникулы. Накупила всем подарков с первой подработки: маме - роскошные духи, Мишке - крутые беспроводные наушники, а папе - дорогой термос для зимней рыбалки, о котором он давно мечтал. Он тогда долго крутил коробку в руках, рассматривал швы и вдруг быстро отвернулся к окну: "Спасибо, дочка..." Вечером он позвал меня один на один на кухню. Мялся, переминался с ноги на ногу, крутил в пальцах какой-то обрывок бумажки: "Ксюша, тут такое дело. Твой биологический отец объявился". У меня внутри все моментально заледенело. "И?" "Оставил свой номер. Сказал, что очень хотел бы познакомиться, исправить ошибки".
Я молчала, а перед глазами вихрем пронеслось детское: "Мам, а где мой папа?" - и мамин яростный, обиженный крик в ответ. Папа смотрел на меня с такой неприкрытой тревогой и тоской в глазах, что у меня сжалось сердце. Я спокойно взяла у него из рук эту бумажку, медленно разорвала ее на мелкие клочки и точным движением выбросила в мусорное ведро: "Пап, ты чего? У меня уже есть отец, другого не надо". Он ничего не ответил, только шагнул навстречу и крепко, до хруста обнял меня. И я впервые в жизни почувствовала, как крупно дрожат его сильные, большие руки.
