Котлета лежала на тарелке совершенно нормальная — румяная, горячая, с хрустящей корочкой и запахом чеснока, который Денис обычно любил. Рядом темнела гречка с грибами, а в небольшой салатнице блестели помидоры с зеленью. Ольга готовила после работы и выглядела уставшей: несколько прядей выбились из собранных волос, а на светлой домашней футболке осталось маленькое мокрое пятно возле рукава.

Когда мой сын привёл в дом женщину с ребёнком, я сначала не смогла её принять.

Сейчас мне стыдно это вспоминать, но тогда я смотрела на Олю и видела только одно: чужой ребёнок, деревенские разговоры, осуждение соседок. Мне казалось — сын ломает себе жизнь.

Я отлично помню наш первый совместный поход в супермаркет. Это не было похоже на свидание - мы просто пошли за хлебом и туалетной бумагой, базовым набором для выживания. И вот мы идем между рядами, толкаем эту неповоротливую тележку, которая вечно норовит уехать в отдел со скидками, и тут до меня доходит: теперь кто-то другой будет решать, что у нас сегодня на ужин.

— Всё. Завтра едем, — решительно сказала Лидия Сергеевна. Артём осторожно отодвинулся от шкафа, на котором сидел Тихон. — Куда? — В клинику. — С котом? — Нет, с тобой. Конечно, с котом!

Екатерина заметила его в очереди прежде всего из-за шапки. Огромная, вязаная, в красно-зелёную полоску, с совершенно нелепым помпоном, она сидела на голове крепкого мужчины лет сорока так уверенно, словно являлась главным предметом его гардероба.

Чужие босоножки стояли посреди прихожей так спокойно, будто находились здесь далеко не впервые: светлые, аккуратные, на изящном тонком каблуке, примерно тридцать шестого размера. Ирина замерла с тяжелым пакетом в руках, но поначалу даже не испугалась. Она мысленно перебрала варианты: соседка зашла по делу, знакомая или, может быть, коллега мужа заглянула, пока Глеб собирался на работу.

Когда Егор и Алина наконец-то перевели банку последний, триумфальный взнос по ипотеке, они искренне ожидали почувствовать космическое счастье. Им казалось, что в ту же секунду с плеч спадет невидимый стопудовый груз и начнется совершенно новая, легкая и беззаботная жизнь.

— Не надо зубоскалить, — надулся оскорбленный в лучших чувствах муж. — Все это покупалось в том числе и на мои кровные деньги.

Забор был зелёным. Ещё несколько дней назад он стоял серым, облупленным и местами почти чёрным от прошлых дождей. Вера сама привезла краску, кисти и растворитель, намереваясь посвятить этому половину выходных, и заранее ненавидела каждую штакетину. Теперь же забор блестел свежим покрытием — ровно, без единого подтёка, с аккуратно прокрашенными нижними краями, чего она сама никогда бы не добилась.

Я боялась высоты. Это сейчас я могу говорить об этом спокойно, даже с достоинством. А тогда, в пятнадцать лет, я стояла на краю старого бетонного пирса и делала вид, что мне совершенно не страшно.

— Эта будет детская, а здесь сделаем гостиную. Вам, наверное, удобнее пожить у сестры.

Валентина Петровна сначала решила, что ослышалась. Перед ней сидела девушка её сына — тонкая, ярко накрашенная, в домашней футболке Виктора, будто прожила в этой квартире уже несколько лет. На столе лежали пончики, которые Валентина испекла специально ради разговора. Сын ел один за другим и старательно не встречался с матерью глазами.

В первую брачную ночь Алексей Воронцов смотрел на жену так, будто впервые видел её. Ещё утром он держал Марину за руку у алтаря и говорил, что она вернула его к жизни. А теперь стоял посреди огромной спальни, сжимал в пальцах распечатанный лист и тихо спрашивал:

В Марине Олег любил всё. Не "почти всё", не "в основном", а именно — всё. И то, что она была тонкая, почти прозрачная, будто её можно случайно задеть плечом и сломать. И то, что в ней не было этой привычной деревенской "основательности", за которую здесь обычно хвалят женщин.

Диана стояла перед высоким зеркалом и медленно поворачивалась, рассматривая себя со всех сторон. Белое платье идеально облегало её тонкую фигуру, уходя вниз тяжёлой гладкой юбкой и мерцая мелкими кристаллами при каждом движении. Волосы были собраны в сложную элегантную причёску, а профессиональный макияж выполнил мастер, к которому обычная зарплата Елены Тимофеевны не позволяла бы записаться даже ради самого большого праздника.

Алла увидела её сразу — совсем маленький зацеп на светлой обивке нового дивана. Если отойти на два шага, он казался почти незаметным, а человек незнающий мог прожить рядом год и ни разу не обратить внимания. Но Алла знала. Она провела пальцем по ткани, ощутила шероховатость, и внутри словно что-то лопнуло. Диван привезли всего четыре дня назад — мягкий, дорогой, цвета топлёного молока.

— Пап, а стена должна шипеть? Антон перестал сверлить. Марина, державшая стремянку, медленно подняла голову. На кухне пахло пылью, грунтовкой и чем-то неприятно сладким, похожим на расплавленный пластик. Над выломанной розеткой тянулась тонкая серая струйка. Антон несколько секунд смотрел на неё совершенно неподвижно, а потом произнёс: «Интересно».

Марина очнулась еще до того, как над ухом надрывно заверещал будильник. За окном стояла глухая, непроглядная темень — ночь будто и не думала уступать место утру.

Беременная девушка сидела на краю кухонного диванчика, обеими руками поддерживая большой живот, и смотрела на Марину так, будто именно от неё зависело всё её дальнейшее существование. На вид незнакомке было не больше двадцати пяти: светлые волосы собраны кое-как, под глазами синеватые круги, а на ногах дешёвые кроссовки, явно ставшие тесными из-за отёков.

Кровать Никиты стояла незаправленной. На подушке лежала синяя футболка, которую мальчик вечером бросил, собираясь утром надеть в школу, а на письменном столе осталась раскрытая тетрадь по математике. В стакане возле окна торчали ручки и две сломанные линейки, поэтому всё выглядело так, будто Никита сейчас вернётся: бросит рюкзак, спросит, что на ужин, пожалуется на тяжелую контрольную, а потом обязательно обнимет Ларису Михайловну и, как делал с самого детства, тихо скажет, что она его самая любимая бабушка.