Елена Сергеевна привыкла смотреть на людей так, что они начинали нервничать ещё до того, как она задавала первый вопрос.

— Папочка, ну не уходи! Пожалуйста, останься!

Пятилетний Мишка ревел навзрыд, вцепившись в штанину отца так неистово, что крошечные пальцы побелели. В узкой прихожей ххрущевки пахло обувным кремом и дорожной пылью.

Марина выронила из рук картонную коробку со старыми вещами, предназначенными на вынос. Старый хлам глухо стукнул о бетонный бордюр, но женщина этого даже не заметила. Всё её существо сковал внезапный, липкий ужас.

Телефон зазвонил в 2:47 ночи. Я даже не посмотрела на экран — и так точно знала, кто тревожит мой сон. Артём всегда появлялся исключительно в моменты собственных катастроф.

— Кирилл, ты с ума сошел? Что ты делаешь? — Марина перешла на свистящий шепот, оглядывая темный, чужой двор. Она смотрела на мужа так, словно он прямо сейчас собирался добровольно сжечь их последние сбережения.

— Мам, нам нужен мужчина, — заявил Матвей, отодвигая тарелку с сырниками.

Валерия замерла с кофейником в руке.

Огромный букет алых роз стоял посреди сельского клуба, заслоняя половину сцены. Елизавета сразу поняла, кому предназначены цветы.

Когда Антонина Павловна поставила на стол большое блюдо с запечённой уткой, она ещё не знала, что через несколько часов окажется в больнице.

Кольцо нагрелось у меня в ладони так быстро, словно несколько минут лежало на раскалённой плите, и я едва не выронила его от неожиданности. Передо мной стояла ухоженная женщина лет сорока пяти — с дорогой стрижкой, в светлом кашемировом пальто и с тонкими пальцами, украшенными безупречным маникюром. Она нетерпеливо ждала, пока я положу украшение на бархатную подставку.

Дарья увидела незнакомую серебристую машину возле бабушкиного дома и сразу почувствовала неладное. Автомобиль стоял так близко к старому штакетнику, будто приехавший сюда человек не собирался задерживаться надолго. На мокрой после ночного дождя земле виднелись свежие следы шин, а возле калитки лежало несколько сорванных листьев винограда.

— Здравствуйте, проходите скорее на кухню. Я сейчас, буквально секунду, только ногти досушу, — звонкий голос хозяйки заставил Марину Сергеевну замереть в дверях.

Людмила впервые испугалась потерять мужа, когда увидела, как он смеётся рядом с другой женщиной: не просто улыбается из вежливости или кивает, слушая чужую речь, а именно смеётся — свободно, легко и откинув голову, словно ему искренне хорошо. Таким Сергея она не видела уже очень давно. Женщина рядом с ним была лет тридцати, светловолосая, в простом голубом платье — ни мехов, ни золотых браслетов, ни модных сапожек из-под прилавка.

Когда Антонина Павловна поставила на стол большое блюдо с запечённой уткой, она ещё не знала, что через несколько часов окажется в больнице. Она поправила салфетки, переставила вазу с яблоками и оглядела гостиную.

— Господи, да когда ты меня уже будить ночами перестанешь? — возмутился Андрей в очередной раз. Он медленно поднялся со старого раскладного кресла, опираясь ладонью на прилавок. Нога после аварии особенно ныла по ночам, и первые шаги всегда давались тяжело.

— Тётя Саша, я больше не могу! Всё! Развожусь!

Наталья влетела в маленькую однокомнатную квартиру, даже не сняла сапоги и рухнула на диван.

Вероника растерянно смотрела на лестничную площадку, словно надеясь найти разумное объяснение происходящему прямо на вытертом линолеуме. Непосредственно возле её двери распластался незнакомый мужчина — высокий, крепкий, в добротной куртке, но до того пьяный, что границы между сном и реальностью для него явно стёрлись.

Когда самолёт начал снижаться над Грузией, я смотрела на тёмные складки гор и впервые за полгода чувствовала не боль, а усталость. Наверное, именно ради этого я и ехала — не за морем, не за вином и не за фотографиями на фоне старых балконов.

Вера сидела возле больничной кровати четырнадцать часов подряд.

За окном давно стемнело. В коридоре приглушили свет, медсёстры стали говорить шёпотом, а медицинский монитор продолжал отмерять секунды короткими равнодушными сигналами.

Я увидела их совершенно случайно. Несколько тонких красных существ извивались на белой поверхности воды. Они были крошечными, почти прозрачными, но абсолютно живыми. Я смотрела на них в оцепенении и никак не могла заставить себя пошевелиться.

Первым, что услышала Марина после бесконечной тьмы, было чужое дыхание. Не чужое — она узнала его сразу: так дышал Максим, когда сердился и пытался казаться спокойным, чуть глубже обычного, с едва заметной паузой перед выдохом.