Меня всю мою жизнь называли холодной. Не в лицо, конечно - в глаза мне обычно говорили: строгая, серьезная, излишне хозяйственная женщина. А вот за спиной шептались без стеснения: ледышка, каменная баба, сухарь. И знаете что? Наверное, они все были по-своему правы. Только никто из этих судей никогда не удосужился спросить, откуда в моем сердце берется этот глухой, непробиваемый лед.
Я родилась шестым ребенком в семье. Последней, нежданной, абсолютно лишней девчонкой. Отец собрал вещи и позорно ушел, когда мне едва исполнилось три года. Сбежал к другой, более молодой женщине, а нас бросил выживать в покосившемся старом доме на самой окраине поселка. Маму, пятерых моих старших сестер и свою родную мать - мою бабку. Вот бабка-то меня с первых дней люто и невзлюбила. "Из-за тебя, поскребыша, сын из дома сбежал, - шипела она мне в лицо при каждом удобном случае. - Не родилась бы ты на свет, все у него по-другому бы сложилось, счастливо". Мне было всего три года, но я до мельчайших подробностей, до дрожи помню ее мертвые, полные злобы глаза.
Однажды она вызвалась взять меня с собой в соседнюю деревню. А на обратном пути просто оставила одну на глухой лесной опушке. Повернулась и ушла. Я сидела в высокой траве до самой темноты, до хрипа плакала, звала маму и никак не могла взять в толк, почему меня никто не забирает домой. Нашли меня уже глубокой ночью местные мальчишки, которые собирали хворост. Принесли в поселок на руках, полуживую от страха. Мама рыдала навзрыд, сестры наперебой обнимали меня, и только бабка у печки брезгливо поджала тонкие губы: " Видать, даже волки этой девкой побрезговали". После того кошмара в лесу я раз и навсегда перестала верить, что человека можно любить просто так. Без выгоды, без веской причины - а просто за то, что он дышит и существует на этом свете.
Стена длиною в сорок лет
Когда я выросла, на моем пути встретился Артем. Он был потрясающим, добрым парнем. И, господи, как же сильно меня поначалу раздражала эта его доброта! Придет, бывало, с работы, протянет с улыбкой плитку шоколада: "Это тебе, егоза". А я вместо спасибо зыркну со злостью: "Что, деньги лишние в кармане завелись?" Подарит на праздник дорогие духи, а я снова в штыки: "Лучше бы на что-то полезное в дом потратил, транжира". Однажды он купил мне невероятной красоты шелковый платок - нежно-голубой, под цвет моих глаз. Я тогда устроила ему такой дикий, безобразный скандал на ровном месте, что он просто молча повернулся и вышел из комнаты. А я позже увидела похожую вещь у своей разбитной подруги и почему-то вбила себе в голову, что этот платок он изначально присмотрел для нее, а мне отдал объедки. Целую неделю с мужем принципиально не разговаривала. Сейчас, на старости лет, вспоминаю все это - и лицо краской заливается от стыда. А тогда казалось, что я кругом права. В моей голове четко сидело правило: человек не может делать добро бескорыстно. За каждым хорошим поступком обязательно кроется какой-то грязный подвох. Меня ведь именно так жизнь с детства учила.
Со временем Артем, конечно, сломался и перестал дарить подарки. На Восьмое марта молча приносил дежурную строгую гвоздику, на день рождения сухо бросал на ходу: "Поздравляю". А я изо всех сил делала вид, что мне абсолютно все равно. Хотя каждый раз после этих холодных слов где-то глубоко под ребрами становилось пронзительно, пугающе пусто. Мы прожили бок о бок почти сорок лет. Рядом, в одной постели, но будто разделенные глухой кирпичной стеной. Он работал на износ, я пахала не меньше. Мы вместе вырастили достойного сына, построили добротный дом, покупали хорошую мебель, откладывали деньги на сберкнижку. Только вот говорить о своих настоящих чувствах так и не научились. Точнее - не научилась я.
Когда тают ледники
Недавно я сидела допоздна перед телевизором. Какой-то модный психолог на экране долго и заумно рассуждал про детские психотравмы, про недолюбленного внутреннего ребенка и жизненно необходимую любовь к себе. Я слушала весь этот бред и только внутренне злилась: какая еще, к черту, любовь к себе? Что за сопливые глупости для бездельников? Но потом перед глазами вдруг отчетливо, как наяву, всплыла та маленькая, замерзшая девчушка на темной лесной опушке. И меня неожиданно накрыло. Я разрыдалась - так горько, шумно и безутешно, что сама не на шутку испугалась этой лавины слез. В этот самый момент в комнату встревоженно вошел Артем: "Люда, что случилось? Плохо тебе?!" "Не знаю, Артем... не знаю..."
И тут меня впервые в жизни прорвало. Словно плотину прорвало, которая сдерживала эмоции сорок лет. Захлебываясь слезами, я вывалила на него все, что годами носила в своей каменной душе: про жестокую бабку, про предавшего отца, про этот вечный, парализующий страх остаться ненужной. Про то, как я всю жизнь, каждую секунду ждала, что он меня бросит, разлюбит и уйдет. И про то, как я на самом деле безумно его любила все эти годы, но просто физически не умела, боялась это показать. Я говорила, кричала и плакала, а он сидел на краешке дивана и оглушительно молчал.
А потом он осторожно, едва дыша, обнял меня за подрагивающие плечи. Словно боялся, что я по привычке оскалюсь и снова оттолкну его руку. "Глупая ты моя, - тихо, с невыразимой нежностью прошептал Артем, уткнувшись мне в волосы. - Если бы я тебя не любил, разве я прожил бы с тобой на этой пороховой бочке столько лет?" И только в ту секунду до меня дошло, господи, сколько же драгоценного времени мы безвозвратно потеряли. Сколько ласковых слов так и остались несказанными, сколько теплых объятий просто не случилось из-за моей дурацкой гордости. Но, наверное, правы люди: лучше поздно, чем никогда.
Через неделю мы собрались и поехали в гости к сыну. В самый первый раз за сорок лет - вместе, без всякого повода, не по делу и не на семейный праздник, а просто так, ради общения. У нас ведь уже подрастает чудесный внук - смешной, вихрастый мальчишка с вечными веснушками на носу. Стоило нам переступить порог, как он с разбегу подлетел ко мне, крепко обнял за колени своими маленькими ручонками и восторженно закричал на весь дом: "Бабушка! Бабушка приехала!"
И мое старое, окаменевшее сердце впервые в жизни дрогнуло по-настоящему, тепло и мягко. Наверное, даже самый толстый, вековой лед все-таки умеет таять. Нужно просто, чтобы кто-то очень близкий согрел его своим терпением и любовью.
