Всё началось с генеральной уборки. Ирина решила разобрать верхние полки шкафа, куда годами отправлялись вещи с неопределённой судьбой: выбросить жалко, носить невозможно, а отдать некому. На кровати быстро выросла гора из платья, которое «ещё можно ушить», джинсов неизвестного происхождения, костюма мужа, пережившего две смены моды и три прибавки в талии, а также детских карнавальных крыльев и одного лыжного носка.

— Пап, а стена должна шипеть? Антон перестал сверлить. Марина, державшая стремянку, медленно подняла голову. На кухне пахло пылью, грунтовкой и чем-то неприятно сладким, похожим на расплавленный пластик. Над выломанной розеткой тянулась тонкая серая струйка. Антон несколько секунд смотрел на неё совершенно неподвижно, а потом произнёс: «Интересно».

— Раз живёте у меня, будете делать то, о чём я прошу. Лидия Аркадьевна стояла посреди гостиной, скрестив руки на груди. Маленькая, сухая женщина выглядела сейчас выше и крепче собственного зятя. Матвей только что вернулся после тяжелой двенадцатичасовой смены: лицо серое от усталости, глаза воспалены от недосыпа, а рабочая куртка всё ещё оставалась на плечах.

— Девочка, пересядь за другой стол, — потребовала пожилая женщина. Лада подняла глаза на незнакомку и продолжила спокойно складывать салфетку в маленький треугольник, ответив, что сидит на своём месте. Но та лишь строптиво возразила: — Я вижу, что сидишь. Поэтому и говорю: пересядь.

Детский плач проникал даже сквозь толстые звукоизолирующие стены огромной квартиры. Марина остановилась посреди светлой гостиной и невольно прислушалась, профессионально распознавая интонации. Плач звучал не капризно и не сонно — в нем не прослеживалось того сердитого требования, которое опытная мать узнаёт практически сразу.

Денис понял, что романтический ужин отменяется, едва переступил порог и увидел на кухне огромного подростка с разделочным ножом в руке. Парень возвышался над столешницей так, будто его по ошибке увеличили процентов на тридцать. Широкие плечи едва помещались в серой футболке, тёмные волосы были собраны резинкой, а огромные ладони совершенно профессионально разделывали кусок мяса.

Лёша стоял у интерактивной доски и уже с трудом различал буквы. Красные подчёркивания расползались по экрану, словно трещины: тридцать две ошибки. Учитель русского языка специально вывела его работу на большой монитор, чтобы разобрать «типичные проблемы», хотя типичными они почему-то оказывались исключительно у него.

Диана стояла перед высоким зеркалом и медленно поворачивалась, рассматривая себя со всех сторон. Белое платье идеально облегало её тонкую фигуру, уходя вниз тяжёлой гладкой юбкой и мерцая мелкими кристаллами при каждом движении. Волосы были собраны в сложную элегантную причёску, а профессиональный макияж выполнил мастер, к которому обычная зарплата Елены Тимофеевны не позволяла бы записаться даже ради самого большого праздника.

— А вы вообще знаете, чей это ребёнок?

После этих слов за длинным праздничным столом установилась звонкая тишина, сквозь которую стало слышно лишь мерное потрескивание углей в мангале. Жанна стояла возле веранды, судорожно сжимая в руке несколько распечатанных фотографий, пока её лицо покрывалось пунцовыми пятнами.

Яркая красная полоса на сером бревне появилась именно там, где когда-то отец вырезал ножом маленькую зарубку роста шестилетнего Николки. Николай Петрович долго смотрел на неё, не в силах понять увиденное. Свежая, агрессивная краска смотрелась чужеродно среди выцветшего дерева, зелёного мха на фундаменте и тонких ветвей старой яблони.