Я до сих пор иногда ловлю себя на мысли - неужели это всё правда? Неужели на шестом десятке можно начать сначала - не с нуля - а с тихого и осторожного вопроса - а вдруг получится? Меня зовут Лариса - и эта история - про меня.

Когда я переехала в ту квартиру - мне было сорок с небольшим. За плечами остался развод - взрослая дочь и глубокая усталость. Я не искала счастья - я просто хотела тишины - чтобы никто не требовал и не доказывал - что я кому-то должна. Я начала с того - что умела лучше всего - наводить порядок. Помыла подъезд - покрасила перила - поставила цветы на подоконник. Мне просто хотелось - чтобы вокруг было по-человечески.

Я долго не решалась это рассказать. Даже самой себе. Потому что когда произносишь вслух — становится слишком настоящим. А значит, уже нельзя делать вид, что всё наладится само собой. Я — Ирина. Моему сыну Лёше пятнадцать. И однажды я чуть его не потеряла.

Я помню тот вечер до мелочей. Запах жареной картошки и крик, от которого всё сжалось внутри. Лёша влетел на кухню, дрожа от обиды:  - "Мам, скажи ему, чтобы он меня не трогал!".  За ним шёл Андрей — мой муж, его отчим. Тяжёлый, злой, с вечным оправданием "я его воспитываю".

В тот вечер Олег вернулся домой раньше обычного и с таким выражением лица, будто прятал за пазухой нечто большее, чем просто сюрприз. Марина сразу насторожилась. Он осторожно достал из-под куртки крошечный серый комочек — уши больше головы, лапы как спички, глаза огромные и растерянные.

- "На складе кошка окотилась, а потом пропала. Девчонки пристраивают, я вот... не удержался", — оправдывался Олег.

Валентина всегда смотрела на Дарью с тяжёлым чувством. Сначала это было простое раздражение, потом — досада, а со временем это чувство стало тёмным и липким. В деревне Дарью обожали: "Баба золотая! И дом как игрушка, и дети как на подбор!".

У Валентины внутри от этих слов всё скручивалось. У неё тоже пятеро детей, и руки не из соломы, и встаёт она затемно. Но во дворе вечный бардак, дети разбегаются, а муж Пётр всё чаще смотрит в сторону.  - "Да ты хоть раз меня с улыбкой встретила?" — устало бросил он однажды.  Валентина села у печки и заплакала. Она даже пыталась вредить соседке: то кур испорченным кормом подкормит, то слух пустит. А Дарья будто и не замечала зла — жила и смеялась.

Игорь проснулся раньше будильника. Он лежал, глядя в потолок, будто надеялся, что если не шевелиться — день не начнётся. Но на кухне уже звякнула чашка, и запах кофе тихо пополз в комнату. Катя, как всегда, была на ногах.

- "Ты когда-нибудь спишь?" — улыбнулся он, заходя на кухню.  - "Сплю. Просто ты не замечаешь", — ответила она с той тихой усталостью, которую он разучился ценить.

Я боялась высоты. Это сейчас я могу говорить об этом спокойно, даже с достоинством. А тогда, в пятнадцать лет, я стояла на краю старого бетонного пирса и делала вид, что мне совершенно не страшно.

- "Ничего сложного, — говорил Артём. — Разбегаешься и прыгаешь. Главное — не думай".

Валерия и Сергей развелись в конце восьмидесятых. Их дочерям — Ане и Кате — было тогда пятнадцать и тринадцать. Они очень любили отца и до дрожи боялись мать. Валерия выросла без семьи. Она не знала, что такое, когда тебя ждут или обнимают просто так.

Она знала другое:

Жалость — это слабость.

Мягкость — это билет в чужую власть.

Вера долго молчала, глядя в окно. Огни вечернего города дрожали в стекле, как будто кто-то рассыпал по темноте горсть маленьких звёзд. Машины спешили куда-то, люди жили своей — чужой — жизнью.

- "Мам… а мы бедные?" — вопрос прозвучал тихо, почти осторожно.

Мама, Елена, на секунду замерла, как будто споткнулась внутри себя.  - "Ну что ты… — мягко ответила она. — Мы очень богатые. У тебя есть я и Мишка, а у меня — вы. Разве этого мало?"

Она привыкла к тому, что её зовут не по имени. Иногда ей казалось, что "Нелепая" или "Руки-крюки" — это и есть её настоящая фамилия. Во всяком случае, мама обращалась к ней именно так.

- "Да сколько можно всё ронять, Варя?! — срывался голос матери. — Ты хоть что-то можешь нормально сделать?".

Я смотрела в окно поезда и боялась моргнуть. Казалось, если закрою глаза хотя бы на секунду, всё исчезнет: рельсы, майское солнце, проводница с усталым лицом и эта невозможная, пугающая мысль — я еду домой. Домой. Какое странное слово после трёх лет в месте, где даже воздух казался казённым и тяжёлым.

Меня зовут Марина. Когда-то это имя пахло морем и свежестью. Муж называл меня Маришкой, пока ещё умел говорить ласково. А потом в суде моё имя звучало иначе. Сухо. Громко. Почти не по-человечески. Все три года я жила только мыслями о детях. О Дане, которому уже четырнадцать. О Лере, которая должна была стать совсем взрослой. О крохотном Кирюше. Узнают ли? Простят ли? Или я для них — просто персонаж из страшного взрослого разговора?