Я всю свою сознательную жизнь считала себя железобетонной, сильной женщиной. Из той редкой породы, что никогда не плачут напоказ на работе, не ноют подругам в жилетку на тяжелую долю и умеют держать самый подлый удар судьбы. Наверное, именно по этой причине я уже десятый год без вылазок трудилась на скорой помощи. Когда-то в молодости я была наивно уверена, что это сугубо временно. Думала: вот сейчас еще капельку опыта в поле наберусь, перейду в чистенькую администрацию, стану старшей смены, потом, глядишь, и заведующей отделением... Но жизнь, как это часто бывает, распорядилась по-своему.

Я до мельчайших подробностей помню тот промозглый день, когда меня навсегда забрали у матери. Мне тогда едва исполнилось десять лет. Я сидел на жесткой деревянной скамейке в унылом зале суда, безучастно болтал ногами и изо всех сил старался не смотреть в сторону женщины, которая билась в истерике и кричала так, словно у нее заживо отнимали самое дорогое на свете. Этой женщиной была моя родная мать.

Меня всю мою жизнь называли холодной. Не в лицо, конечно - в глаза мне обычно говорили: строгая, серьезная, излишне хозяйственная женщина. А вот за спиной шептались без стеснения: ледышка, каменная баба, сухарь. И знаете что? Наверное, они все были по-своему правы. Только никто из этих судей никогда не удосужился спросить, откуда в моем сердце берется этот глухой, непробиваемый лед.

Когда Кира узнала, что благоверный уходит к другой, она не стала устраивать дешевых сцен с битьем фамильного фарфора, не каталась в истерике по полу и не выла ночами в подушку. Она вообще встретила эту новость с каким-то потусторонним, звенящим спокойствием. Наверное, потому, что последние полгода жила с четким ощущением, будто делит постель и быт не с любимым мужчиной, а со строгой инвентаризационной комиссией.

Я с самого детства знала, что меня не рожала мама. Она никогда не делала из этого тайны за семью печатями. Наоборот, рассказывала эту историю так бережно, трепетно, будто панически боялась однажды неосторожным словом сделать мне больно. "Ты у меня подаренная самой судьбой девочка", - говорила мама Лида, нежно гладя меня по волосам. Я попала к ней, когда мне исполнилось шесть лет. Тот день я помню во всех красках и до мельчайших деталей: старенький, пропахший сыростью детский дом, вечный приторный запах манной каши, чужие, притихшие дети у окна и красивая женщина в нарядном синем пальто, которая почему-то сразу подошла именно ко мне и крепко взяла за руку. "Поедешь домой?" - спросила она тогда. Домой... Это короткое слово прозвучало для меня как самое настоящее, осязаемое чудо.

Моя мама была женщиной несчастливой. Красивой - да, молодой - еще да, но будто всю жизнь обиженной на весь белый свет. А чаще всего - на меня. Я с детства замирала от звука ее шагов в коридоре. Если каблуки стучали быстро, значит, мама злая. Если медленно - еще хуже, жди беды. Она кричала постоянно, срывая на мне всю душу. За пятно на платьице, за забытую чашку, за крошки на чистом столе, за тройку по проклятой математике. За то, что я слишком долго мылась в ванной или чересчур громко смеялась в своей комнате. Иногда мне казалось, что я раздражаю ее самым фактом своего существования.

"Анечка, ты суп опять пересолила", - тяжело вздохнула свекровь и демонстративно отодвинула тарелку. "У нас в семье так не готовят".

Я стояла у плиты с половником в руке и чувствовала, как внутри все медленно закипает. Хотелось сказать: "Так и живите тогда своей семьей отдельно". Но вместо этого я выдавила улыбку:

У Лидии Сергеевны было всё, что принято считать женским счастьем после сорока: хорошая должность, просторная квартира с видом на реку, маленький белый кроссовер и стабильность, которой многие завидовали. Для души у неё были племянник Артём и кот Тихон.

Племянник достался от младшей сестры, которая однажды влюбилась в какого-то инструктора по дайвингу и укатила с ним сначала в Турцию, потом в Черногорию, а потом и вовсе перестала возвращаться домой чаще раза в три года.

Когда я впервые увидела Игоря Сергеевича, он стоял посреди двора нового жилого комплекса и ругался с плиточниками.

— Я вам за что деньги плачу? — возмущался он, размахивая папкой. — Тут шов пляшет! Вы сами-то видите?

— Мам, ты только не смейся… Кажется, я влюбилась.

Я отправила это сообщение подруге в два часа ночи и сама потом долго лежала с телефоном в руках, глядя в потолок. Потому что в сорок лет такие вещи вроде бы уже не случаются. Особенно с женщинами вроде меня.

У меня всё было правильно. Работа, ипотека, сын-старшеклассник, кот Бублик и вечная усталость. Я уже давно жила по расписанию: