В половине девятого утра я получила повышение. В девять пятнадцать мне вручили цветы. В десять тридцать генеральный директор назвал меня самым ценным сотрудником компании. А в семь часов вечера муж сообщил, что хочет развестись.

Должна признаться, день получился насыщенным. Особенно если учесть, что между всеми этими событиями я успела провести четыре совещания, согласовать бюджет на следующий квартал, поговорить с поставщиками и заказать сыну новые кроссовки. Кроссовки, кстати, оказались не того размера. Но об этом я узнала значительно позже.

Самая дорогая процедура в моей жизни стоила четыреста восемьдесят евро. Нет, мне не увеличивали грудь, не подтягивали лицо и даже не вводили загадочные вещества в те места, о существовании которых я раньше не подозревала. Мне просто сделали укладку. Точнее, укладку, макияж и профессиональную фотосессию, во время которой визажист по имени Артур четырнадцать раз просил меня расслабить лицо.

— Елена, у вас слишком напряжённый подбородок.
— Это семейное.
— Попробуйте подумать о чём-нибудь приятном.

Меня зовут Марина Соколова. Мне сорок шесть лет. Я разведена, воспитываю двадцатидвухлетнего сына, работаю главным бухгалтером в крупной строительной компании и совершенно не верю в совпадения. Особенно после того, что произошло прошлой осенью.

До недавнего времени моя жизнь была вполне предсказуемой. По понедельникам я составляла финансовые отчёты, по средам посещала бассейн, по пятницам покупала продукты на неделю, а по воскресеньям звонила матери. Она всегда отвечала после третьего гудка. Никогда после первого или второго. Считала, что слишком быстро брать трубку неприлично: человек может подумать, будто ты сидишь возле телефона и только его звонка и ждёшь.

Я умерла во вторник.
По крайней мере, именно это утверждал мой муж.
Согласно документам, которые он предъявил в банк, я находилась в состоянии, исключающем возможность самостоятельно принимать решения. Согласно заключению частного врача, у меня наблюдались серьёзные нарушения памяти, эмоциональная нестабильность и склонность к необоснованным подозрениям. Согласно видеозаписи, которую мой муж заботливо сохранил на своём телефоне, я однажды призналась, что боюсь причинить вред себе и окружающим.

Светлое пальто было испорчено безнадёжно. Алина сидела на низком бетонном бортике возле остановки и рассматривала серое пятно, расползшееся почти от колена до самого подола. Мокрые брюки липли к ногам, ладонь после падения саднила, а холодный ветер словно специально лез под шарф. Ещё недавно она куда-то спешила, но теперь спешить не хотелось. На бортике рядом сидел мальчишка лет одиннадцати и с интересом наблюдал за её попытками отчистить грязь салфеткой.

Забор был зелёным. Ещё несколько дней назад он стоял серым, облупленным и местами почти чёрным от прошлых дождей. Вера сама привезла краску, кисти и растворитель, намереваясь посвятить этому половину выходных, и заранее ненавидела каждую штакетину. Теперь же забор блестел свежим покрытием — ровно, без единого подтёка, с аккуратно прокрашенными нижними краями, чего она сама никогда бы не добилась.

Старое коричневое пальто лежало на полу прихожей — тяжёлое, длинное, с потёртым каракулевым воротником и аккуратно заштопанным карманом. Светлана смотрела на него с нескрываемым раздражением. Раиса Павловна стояла рядом и молчала. Ей было семьдесят восемь: невысокая, совсем седая, с тонкими пальцами и привычкой слегка наклонять голову, когда дочь начинала говорить слишком быстро.

Кровать Никиты стояла незаправленной. На подушке лежала синяя футболка, которую мальчик вечером бросил, собираясь утром надеть в школу, а на письменном столе осталась раскрытая тетрадь по математике. В стакане возле окна торчали ручки и две сломанные линейки, поэтому всё выглядело так, будто Никита сейчас вернётся: бросит рюкзак, спросит, что на ужин, пожалуется на тяжелую контрольную, а потом обязательно обнимет Ларису Михайловну и, как делал с самого детства, тихо скажет, что она его самая любимая бабушка.

Родители сидели на кухне и выглядели подозрительно довольными, особенно отец, который то и дело поглядывал на сына и улыбался так, будто тот наконец совершил нечто великое. Двенадцатилетний Артём сначала решил, что директор пожалел его и всё обошлось без серьёзного разговора. Ведь ничего ужасного он не сделал: ну сказал классной руководительнице, что школа ему не нужна, ну добавил, что половина предметов в жизни бесполезна, ну заявил при всём классе, что он уже взрослый и если понадобится, вообще работать пойдёт и семью прокормит.

Чёрная машина медленно остановилась возле старого деревянного забора, привлекая к себе внимание Елены, которая стояла во дворе с тазом свежей клубники и сразу почувствовала неладное. Такие автомобили на их скромной улице появлялись крайне редко, поэтому появление визитёра вызвало тревогу. Из салона грациозно вышла женщина лет шестидесяти пяти — высокая, стройная, облачённая в элегантный светлый брючный костюм, с аккуратно уложенными серебристыми волосами и дорогими часами на запястье.