Я вчера прочитала статью про итальянок. Мол, едят они пасту, тирамису, пиццу — и при этом стройные, как тростинки. Секрет, оказывается, простой: кушать надо маленькими порциями, медленно, с удовольствием, наслаждаясь каждым кусочком, и не переедать.

Ну, думаю, всё. С понедельника — новая жизнь. Хотя какой понедельник? Уже среда. Значит, с завтрашнего утра начну жить красиво, как европейская женщина. А сегодня доем всё вредное, чтоб соблазнов не было.

Когда я сказала мужу, что беременна четвёртым ребёнком, он побледнел так, будто я не новость сообщила, а смертный приговор зачитала.

— Света… Ты уверена?..

Я молча поставила перед ним тарелку с остывающей яичницей и кивнула.

Старый кот уже не мог спрыгнуть с дерева. Лапа после собачьих зубов распухла, глаза слезились, а шерсть, которой он когда-то так гордился, свалялась мокрыми клочьями. Но уходить от котельной он всё равно не собирался. Он ждал. Ждал человека, который когда-то назвал его Рыжиком.

Когда я впервые увидела этого кота, мне показалось, что он давно уже никому не нужен. Худой, облезлый, с порванным ухом, он сидел под теплотрассой возле старой котельной и даже не пытался просить еду. Просто смотрел на людей настороженными янтарными глазами.

Вот, например, Лиза. Девочка из такой интеллигентной семьи, что у них даже кот чихал исключительно в платочек.

Бабушка — преподаватель консерватории. Дед — профессор истории искусств. Мама играла на виолончели, отец переводил французских философов и считал телевизор оскорблением человеческого разума. В доме пахло книгами, кофе и немного — высокомерием.

Случилось это давно, ещё во времена СССР, когда подарки детям на Новый год были бесплатными, а праздники весёлыми, без обиды и зависти, потому что у одного ребёнка среди подарков что-то дорогое, а у другого — мешочек с конфетами, яблоком и парой мандаринов. У всех были одинаковые наборы из фруктов и сладостей.

Работала в школе одна женщина, по имени Елена Павловна. Нет, не учителем, даже не секретарём, а обычной уборщицей. Все её там уважали, потому что человеком она была добрым и отзывчивым, а свою работу делала на совесть.

Когда двоюродная внучка моей бабушки собралась замуж, приглашение на свадьбу пришло и нам. Причем такое торжественное, будто нас всю жизнь только и ждали.

Бабушка тогда долго крутилась перед зеркалом, прикладывая к платью то одну шляпку, то другую.

— Как думаешь, синяя меня старит? Или наоборот — придает благородства?

— Бабуль, а ты вообще знаешь эту невесту? — не выдержала я.

Когда в нашем поселке продали огромный дом на окраине, все сразу начали гадать, кто туда переедет. Дом был богатый — с коваными воротами, высоким забором и садом, который раньше летом утопал в розах. Старый хозяин уехал в столицу к детям, а новый появился неожиданно, поздней осенью.

Именно тогда мне позвонила Зинка.

— Люсь, ты только не смейся, но тебе срочно надо идти к новому соседу! — выпалила она так громко, будто пожар случился.

— Зачем?

Когда мой сын привёл в дом женщину с ребёнком, я сначала не смогла её принять.

Сейчас мне стыдно это вспоминать, но тогда я смотрела на Олю и видела только одно: чужой ребёнок, деревенские разговоры, осуждение соседок. Мне казалось — сын ломает себе жизнь.

— Сынок, да ведь ей всего двадцать один, а у неё уже мальчишка четырёхлетний, — не выдержала я однажды. — Какая нормальная девушка в таком возрасте одна с ребёнком остаётся?

Я долго думала — в какой момент всё пошло не так. Не было скандалов, громких уходов или разбитой посуды. Всё произошло тихо, почти незаметно. Как будто в нашем доме просто убавили звук — и мы перестали слышать друг друга.

Мы с Игорем прожили вместе десять лет. У нас была дочь, работа, ипотека и… тишина. Особенная, тяжёлая. Не та, в которой уютно молчать, а та, где просто нечего сказать.

Я редко признаюсь в этом вслух - но тогда я была измотанной. Не просто уставшей - а выгоревшей до такой степени - что каждое утро казалось маленькой войной. Пять лет назад - глухая зима - тусклый свет на кухне и молоко на плите. Я стояла и мечтала только об одном - вернуться под одеяло.

Но нельзя. Нужно было будить сына. Я гладила его по голове - тёплого и сонного - и мне было почти больно от того - что я сейчас разрушу его уют. А потом началось привычное...