Варвара Ефимовна висела над двором на высоте пятого этажа и сердито разговаривала сама с собой. Левая нога уже нашла опору на бетонном выступе балкона, правая пока болталась в воздухе, а аптечный пакет, предусмотрительно привязанный платком к груди, неприятно стучал по рёбрам. Снизу быстро собирались зеваки: сначала двое, потом пятеро, а затем и весь двор словно вспомнил, что давно не видел ничего интересного.

Чужие босоножки стояли посреди прихожей так спокойно, будто находились здесь далеко не впервые: светлые, аккуратные, на изящном тонком каблуке, примерно тридцать шестого размера. Ирина замерла с тяжелым пакетом в руках, но поначалу даже не испугалась. Она мысленно перебрала варианты: соседка зашла по делу, знакомая или, может быть, коллега мужа заглянула, пока Глеб собирался на работу.

Первый оладушек получился чёрным, второй прилип к сковороде, а третий Яна попыталась перевернуть слишком рано — он развалился на три бесформенных куска, один из которых упал прямо на конфорку. Запах горелого теста быстро заполнил кухню. Яна стояла возле плиты и смотрела на результат так, будто только что провалила экзамен, от которого зависела вся её дальнейшая жизнь.

Посёлок Сосновый встречал приезжих настороженно — особенно таких, как Марина Лаврова. Она ходила медленно, будто никуда не торопилась, носила распущенные волосы, собирала у обочины ромашки и васильки, часами сидела возле реки с книгой и могла просто остановиться посреди дороги, чтобы посмотреть, как над полем собираются тяжёлые тучи.

— Эта будет детская, а здесь сделаем гостиную. Вам, наверное, удобнее пожить у сестры.

Валентина Петровна сначала решила, что ослышалась. Перед ней сидела девушка её сына — тонкая, ярко накрашенная, в домашней футболке Виктора, будто прожила в этой квартире уже несколько лет. На столе лежали пончики, которые Валентина испекла специально ради разговора. Сын ел один за другим и старательно не встречался с матерью глазами.

— Садовый дом и земельный участок переходят Аркадию Михайловичу Чернову.

Ольга даже не сразу поняла произнесённое нотариусом. До этого всё звучало предсказуемо: квартира отца — ей, счета — ей, машина — ей, небольшой гараж — тоже ей. Она была единственной дочерью Михаила Сергеевича.

Лариса считала себя человеком терпеливым, ведь иначе кондуктором на пригородных маршрутах она бы не проработала двенадцать лет. За эти годы она пережила пьяных пассажиров, забытые льготные удостоверения, скандалы из-за пяти рублей сдачи, женщину с живой курицей в коробке и мужчину, который два часа доказывал, что складной велосипед — не багаж, потому что у него есть душа.

Детская в квартире Надежды выглядела так, будто ребёнок должен был вот-вот вернуться из школы. Светлые обои с маленькими воздушными шарами, белый шкаф, невысокий книжный стеллаж и деревянный самолёт на подоконнике, выточенный когда-то её отцом, создавали ощущение уютного обжитого пространства. Здесь даже стояла настоящая кровать, а не раскладной диван для гостей, вот только самого ребёнка у Надежды никогда не было.

Денис Корчагин никогда не верил ни в проклятия, ни в домовых, ни в прочую ерунду, которой любят пугать друг друга строители на ночных объектах. Он верил в металл, гидравлику и массу: если тридцатитонный экскаватор упирается ковшом в старый одноэтажный магазин, построенный ещё до появления пластиковых карт и доставки продуктов за пятнадцать минут, здание должно падать. Но «Берёзка» не падала.

Пол в комнате блестел от бензина. Резкий запах забивал дыхание, щипал глаза и казался восьмилетнему Кириллу каким-то совершенно ненастоящим. Так пахло возле гаражей, куда отец иногда водил его смотреть старую машину, но никак не дома, где на стене висел школьный рисунок, а возле телевизора лежали детские машинки.