В Марине Олег любил всё. Не "почти всё", не "в основном", а именно — всё. И то, что она была тонкая, почти прозрачная, будто её можно случайно задеть плечом и сломать. И то, что в ней не было этой привычной деревенской "основательности", за которую здесь обычно хвалят женщин.

Она могла часами стоять у окна и просто смотреть вдаль — долго, молча, будто там, за косогором, происходило что-то невероятно важное, чего никто, кроме неё, не видел. Он привёз её в деревню почти двадцать лет назад, и до сих пор каждый вечер ждал встречи с ней так, будто они познакомились только вчера. Не потому что "надо", а потому что её взгляд был для него единственным мерилом того, что день прожит не зря.

Отношения Паши и Алёны разбились об острые углы абонемента в фитнес-клуб, подаренного на 8 Марта. Это был тот самый случай, когда мужская логика столкнулась с женской стихией и проиграла в первом же раунде.

- "Но ты же сама ныла, что джинсы не застегиваются!" — взывал к здравому смыслу Паша, прикрываясь диванной подушкой.

Анна Петровна проснулась раньше будильника. Так бывало часто — организм уже давно не верил в милосердие звонка и брал на себя роль надсмотрщика. Она лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в гулкую пустоту квартиры, и пыталась угадать время по звукам улицы. Снаружи было мертво и темно. Значит, около четырех.

- "Отлично, — пробормотала она, чувствуя, как веки наливаются свинцом. — Еще чуть-чуть, и можно вставать".

Бабушка плакала тихо. Не так, как плачут дети, требуя внимания, или обиженные женщины, ожидающие, что их придут и пожалеют. Она плакала так, как плачут, когда просить уже поздно, а надеяться — не на что.

Руки у неё дрожали. Она всё искала что-то в недрах своей старой сумки — той самой, которую носят десятилетиями, пока вещь не начинает жить своей отдельной жизнью. С благородными потертостями, торчащими нитками и аккуратно, почти любовно заклеенными уголками.  - "Где же... где же..." — шептала она пересохшими губами.

- "У меня для тебя две новости", — сказал Артём, даже не снимая куртки в прихожей. Голос у него был бодрый, почти торжественный. — "Одна хорошая. Вторая... тоже хорошая. Просто, может, не для всех сразу".

Я стояла у плиты и машинально помешивала суп. Половник мерно ударялся о края кастрюли — тук, тук, тук. Суп уже начал остывать, поддернувшись тонкой пленкой, но я продолжала это бессмысленное движение. Просто чтобы не поворачиваться к нему. Просто чтобы не видеть этот его взгляд "мирового вершителя судеб".

Сначала я жила с отцом. Это звучит почти гордо, будто он меня спас или выбрал. Будто мужчина, оставшийся с дочерью, автоматически получает нимб над головой. На самом деле — нет. Он просто не знал, куда меня деть.

Мама ушла, когда мне было пять. Я не помню скандалов, помню только её красный шарф на вешалке. Он висел там долго, как тихая насмешка, пока отец однажды не сорвал его и не швырнул в мусор. Я потом тайком достала его, спрятала в ящик с колготками и иногда прижималась лицом к этой пыльной ткани. Она пахла духами и чем-то таким, что уже невозможно было вернуть.

Я до мелочей помню тот вечер. Тесная кухня, запах подгоревшего лука и плитка с трещиной у раковины, которую я знала наизусть. Чайник свистел так надрывно, будто тоже устал молчать вместе со мной.

И голос отца, будничный, как прогноз погоды:  - "Лену пора замуж отдавать".

- "Ангел", — сказал он тогда.

Смеялся, конечно. Но в этом смехе не было издевки, которую я привыкла ловить в каждом звуке. Он будто правда увидел во мне что-то такое, о чем я сама даже не догадывалась. Я не ответила. Я тогда вообще не умела реагировать на добро. Я просто замирала, как зверек, и ждала подвоха. Потому что в моем мире за добром всегда следовал удар.

"Ужинать не жди. Я у мамы. Вернусь завтра".

Записка лежала на кухонном столе, прямо на салфетнице. Идеально ровный почерк. Никакой спешки, никакого дрожания руки. Спокойствие, от которого веяло могильным холодом. Я перечитала эти три строчки дважды. Мозг зацепился за слово "завтра". Оно царапало изнутри, как острый осколок стекла.

- "Ты опять здесь".

- "А где мне еще быть?"

- "Я думала, ты исчезнешь после того разговора".

- "Я не исчезаю так просто. Я умею ждать. Я очень терпеливая".