Дом был слишком хорошим. Настолько, что становилось не по себе уже на пороге. Аня ходила по просторным комнатам, касалась кончиками пальцев идеальных стен и всё время ловила себя на одной мысли: "Так не бывает".

В начале ноября резко похолодало. Так резко, что утром ещё можно было идти, подставляя лицо слабому солнцу, а вечером уже хотелось укутаться во всё, что есть в шкафу, и не выходить до весны. Лена стояла на остановке, втянув голову в плечи. Ледяной ветер гулял по ногам, забирался под пальто и бесцеремонно трогал за лицо — будто проверял на прочность: выдержит или сломается?

В Марине Олег любил всё. Не "почти всё", не "в основном", а именно — всё. И то, что она была тонкая, почти прозрачная, будто её можно случайно задеть плечом и сломать. И то, что в ней не было этой привычной деревенской "основательности", за которую здесь обычно хвалят женщин.

Отношения Паши и Алёны разбились об острые углы абонемента в фитнес-клуб, подаренного на 8 Марта. Это был тот самый случай, когда мужская логика столкнулась с женской стихией и проиграла в первом же раунде.

Анна Петровна проснулась раньше будильника. Так бывало часто — организм уже давно не верил в милосердие звонка и брал на себя роль надсмотрщика. Она лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в гулкую пустоту квартиры, и пыталась угадать время по звукам улицы. Снаружи было мертво и темно. Значит, около четырех.

Бабушка плакала тихо. Не так, как плачут дети, требуя внимания, или обиженные женщины, ожидающие, что их придут и пожалеют. Она плакала так, как плачут, когда просить уже поздно, а надеяться — не на что.

- "У меня для тебя две новости", — сказал Артём, даже не снимая куртки в прихожей. Голос у него был бодрый, почти торжественный. — "Одна хорошая. Вторая... тоже хорошая. Просто, может, не для всех сразу".

Сначала я жила с отцом. Это звучит почти гордо, будто он меня спас или выбрал. Будто мужчина, оставшийся с дочерью, автоматически получает нимб над головой. На самом деле — нет. Он просто не знал, куда меня деть.

Я до мелочей помню тот вечер. Тесная кухня, запах подгоревшего лука и плитка с трещиной у раковины, которую я знала наизусть. Чайник свистел так надрывно, будто тоже устал молчать вместе со мной.

- "Ангел", — сказал он тогда.

Смеялся, конечно. Но в этом смехе не было издевки, которую я привыкла ловить в каждом звуке. Он будто правда увидел во мне что-то такое, о чем я сама даже не догадывалась. Я не ответила. Я тогда вообще не умела реагировать на добро. Я просто замирала, как зверек, и ждала подвоха. Потому что в моем мире за добром всегда следовал удар.