Я очнулась оттого, что в рот затекало что-то тёплое, горькое и пахнущее ржавчиной. Оказалось — собственная кровь из разбитой губы. Надо мной расплывалось сплошное зелёное марево, вибрирующее от свиста, цикадного треска и какого-то утробного хлюпанья.

В первую брачную ночь Алексей Воронцов смотрел на жену так, будто впервые видел её. Ещё утром он держал Марину за руку у алтаря и говорил, что она вернула его к жизни. А теперь стоял посреди огромной спальни, сжимал в пальцах распечатанный лист и тихо спрашивал:

В тот вечер Алина вернулась домой без туфель. Подол светлого выпускного платья был в грязных мокрых пятнах, а на плечах висела чужая, пахнущая дешёвым парфюмом куртка.

— Катя, ты не обижайся, но рожать четверых в наше время — это, мягко говоря, безответственно.

В гостиной стало так тихо, что послышалось бульканье соседского аквариума за стеной. Хотя аквариума у соседей, кажется, никогда не было.

Когда мне было лет десять, я точно знала — если по улице к нашему дому бодро шагают мамины подруги, значит вечер перестает быть томным.

Марина очнулась еще до того, как над ухом надрывно заверещал будильник. За окном стояла глухая, непроглядная темень — ночь будто и не думала уступать место утру.

Марина очнулась от хлёсткого, ледяного удара — проезжающая колымага на полной скорости влетела в лужу и окатила её с ног до головы. Она резко села, хватая ртом воздух, и дико огляделась по сторонам.

Если бы меня спросили, какое чувство первым вылетает из головы при мысли о маме, я бы много лет рубила с плеча: стыд.

Когда Егор и Алина наконец-то перевели банку последний, триумфальный взнос по ипотеке, они искренне ожидали почувствовать космическое счастье. Им казалось, что в ту же секунду с плеч спадет невидимый стопудовый груз и начнется совершенно новая, легкая и беззаботная жизнь.

Когда моя свекровь впервые завела разговор о том, чтобы мы пристроили ее в дом престарелых, я поначалу грешным делом подумала, что она просто на что-то обиделась. Ну мало ли, как оно бывает в большой семье.