Когда мне было лет десять, я точно знала - если по улице к нашему дому бодро шагают мамины подруги, значит вечер перестает быть томным. Папа в такие моменты обычно испуганно выглядывал в окно, подмечал на горизонте знакомые силуэты и тут же начинал лихорадочно искать повод свинтить из квартиры.
"Ой, всё... Началось, — вздыхал он, забавно суетясь. — Я лучше в гараж загляну, там карбюратор барахлит". И испарялся в дверях, пока волна женской энергии не накрыла его с головой.
А я, наоборот, бросала все свои детские дела и устраивалась в излюбленном наблюдательном пункте на стыке коридора и кухни. Потому что на моих глазах разворачивалось настоящее, живое представление.
Первой на пороге обычно вырастала тётя Галя - высокая, шумная, пахнущая морозным воздухом и всегда волокущая какой-нибудь огромный домашний пирог. Следом за ней семенила тётя Лида - миниатюрная, заводная, глаза так и блестят, а в арсенале уже наготове свежие новости со всего нашего района. Мама встречала их у дверей с таким восторгом, словно они не виделись добрую четверть века, хотя буквально вчера они трещали по домашнему телефону часа полтора.
"Девочки мои! — всплескивала руками мама.
— Красавицы какие!
— Галь, ну ты похудела прямо, одни глаза остались!
— А ты, Марин, помолодела, ну чистая девчонка!"
Я еще тогда подметила, что взрослые женщины обладают удивительным даром - они умеют с самым серьезным видом говорить друг другу вещи, в которые ни одна из них не верит, но всем от этого обмена любезностями становится чертовски приятно.
После бурных объятий и шуршания пакетами вся эта теплая компания плавно перетекала на кухню. На столе мгновенно материализовались пузатый чайник, розетки с клубничным вареньем, пирог, конфеты "Мишка на севере" и еще куча всякой снеди "на скорую руку", которую мама втайне готовила часа три, не разгибая спины.
Поначалу разговоры текли чинно и благородно. Обсуждали опостылевшую работу, школьные отметки детей, подскочившие цены на рынке, какую-то загадочную Светку из планового отдела, вредного Петровича, чью-то непутёвую невестку и путевки в санаторий. Но я-то знала — это лишь легкая разминка перед главным блюдом. Настоящее волшебство начиналось где-то после пятой кружки крепкого чая с лимоном. Тётя Лида заговорщически подпирала щеку кулаком и затягивала: "Девочки, а помните?.."
И всё, плотину прорывало. С этой секунды маленькая захламленная кухонька превращалась в самую настоящую машину времени. Перед моими глазами оживала их далекая, шальная молодость. Они наперебой вспоминали, как бегали на танцы в тайгу, как лихо прогуливали скучные лекции, как отчаянно влюблялись в каких-то оболтусов, насмерть ссорились и тут же мирились на глазах у всего общежития. Хохотали над тем, как однажды умудрились уехать не на том автобусе и заблудились в чужом городе без копейки денег. Или как тётя Галя едва не выскочила замуж за залихватского баяниста из дома культуры. А история о том, как мама в восемнадцать лет втихаря выкрасилась в ядрёный рыжий цвет и потом две недели шарахалась от собственной матери, заставляла их смеяться до слез. Они хохотали так неистово и заразительно, что у меня за стеной начинал болеть живот.
А потом, посреди самого пика веселья, они могли внезапно, по щелчку пальцев, замолчать. В воздухе повисала щемящая тишина, и уже через минуту кто-нибудь из них украдкой смахивал слезу со щеки.
"Господи, девочки, ну как же быстро жизнь пролетела...
— И не говори, Лид...
— Будто еще вчера на госы бежали в ситцевых платьицах..."
Но грусть долго не держалась. Миг — и снова взрыв хохота, новые байки, звон чайных ложек. Следом наступал черед старого кассетника. "Маринка, врубай аппарат!" — командовала мама, и я, готовая к этой секунде, нажимала на затертую кнопку. Из динамиков летели ритмы их юности, и кухня окончательно теряла берега, превращаясь в танцпол. Тётя Галя монументально кружилась в проходе между столом и холодильником, тётя Лида задорно хлопала в ладоши, а мама подпевала во весь голос, позабыв про соседскую слышимость. Наш кот Барсик при первых же звуках музыки технично эвакуировался под диван. Он был парнем опытным, тертым жизнью и прекрасно понимал, что этот ураган женского счастья безопаснее всего пересидеть в глухой обороне.
Вскоре дед снизу начинал неистово дубасить шваброй по батарее. Но это лишь подливало масла в огонь.
"О, слышали? — заливалась тётя Лида.
— Завидует старый!
— Конечно завидует, его-то никто плясать не зовет!" — подхватывала мама, и магнитофон делали еще на одно деление громче.
Часа через три, изрядно натанцевавшись, женщины снова чинно усаживались вокруг стола. Лица раскрасневшиеся, волосы растрепаны, но в глазах — такой покой. Говорили уже совсем тихо, полушепотом. О насущном. О мужьях, о болячках, о детях и о том, какое же это великое благо — когда тебе есть кому набрать дождливым вечером, чтобы просто выговориться. Когда есть с кем разделить эти три несчастных литра чая.
Тогда, в свои десять лет, я воспринимала это как забавный балаган, обычные бабские посиделки. И только сейчас, спустя годы, до меня дошло — это и была та самая дружба. Настоящая, кондовая, редкая, как алмаз. Которая прет напролом сквозь десятилетия, бытовые неурядицы, болезни, переезды в другие города, сквозь общие радости и горькие потери.
Когда подруги наконец собирались отчаливать, запускался финальный ритуал. Минут сорок они топтались в тесной прихожей, никак не попадая руками в рукава пальто. Потом еще добрых полчаса прощались на лестничной площадке,сотрясая подъезд. И напоследок минут десять договаривали самое важное уже у заснеженного крыльца. Каждую минуту звучало классическое "Ну всё, побежала, пока!", но никто никуда не бежал, потому что на ум приходила еще одна убойная история.
Когда входная дверь наконец захлопывалась, мама без сил опускалась на табуретку посреди опустевшей кухни и блаженно улыбалась: "Ух, хорошо посидели..."
А глубокой ночью, крадучись, как лазутчик, домой возвращался папа. Он осторожно приоткрывал входную дверь, замирал, прислушивался к звенящей тишине и, лишь убедившись, что буря миновала, заходил в квартиру. Первым делом он доставал пыльного Барсика из-под дивана, бережно брал кота на руки и философски шептал ему в ухо: "Ну что, кореш... Выжили мы с тобой сегодня". Кот щурился и был с ним абсолютно, безоговорочно согласен.
