Я знала, что этот подарок выбьет у нее почву из-под ног. Вера Петровна сначала хотела демонстративно отвернуться, но я видела, как у нее дрогнули пальцы. Портрет остался на самом видном месте в гостиной — там, где его невозможно игнорировать. Знаете, в тот момент даже наша вечно недовольная кошка, кажется, была готова проникнуться торжественностью момента.

Я просыпаюсь неприлично рано — от звуков, которые стали саундтреком моей нынешней жизни. Скрип половиц, который я знаю по нотам, и этот бесконечный тихий шорох на кухне. Мама в сотый раз переставляет чайник, папа с какой-то ювелирной осторожностью двигает книги на полке, боясь задеть стакан с водой. Их движения стали медленными, тягучими, как патока. И я лежу, прислушиваясь, понимая: каждый мой день теперь — это детективное расследование. Я пытаюсь по звуку шагов угадать, сколько у них сегодня сил, не болит ли спина и не шепчет ли им память свое коварное "не помню".

Жила-была женщина. Самая обычная. Не молодая, но еще и не старая — из тех, про кого соседи говорят: "Ну, тут уже всё понятно". И ей самой казалось, что действительно — всё. Весь ее мир схлопнулся до размеров маршрута "дом — работа — магазин".

Проснуться по будильнику. Покормить кота. Выгулять собаку. Отработать смену, где тебя зовут не по имени, а "эй, та, которая убирает". Вернуться. Снова миски, снова поводок, снова пустой телевизор для шума. День за днем. Без сюрпризов, без звонков, без людей. Людей она, честно говоря, недолюбливала.

Я узнала об этом максимально буднично. Между глотком дрянного офисного кофе и обсуждением планов на выходные. Как это обычно и бывает с вещами, которые потом чертовски хочется "развидеть" обратно, но уже не получится.

Пятница, вечер, кухня. Дима, мой коллега с соседнего стола, лениво помешивал сахар в чашке и бросил как бы между прочим: - "Да мне грех жаловаться, сто двадцать чистыми выходит с бонусами".

Мама потом долго повторяла, что всё началось с каких-то сущих пустяков. С обычной усталости, которую в нашем мире принято носить как орден на груди.

- "Ты просто выгорела, Ира. Тебе надо выспаться", — говорила она, подливая мне чай.

Я до сих пор помню тот день, когда до меня дошло: одежда — это не просто прикрытие для тела. Мне было двадцать восемь. У меня была работа, от которой подташнивало, мужчина, к которому я остыла, и шкаф, забитый вещами, которые не имели ко мне вообще никакого отношения.

Поезд полз по перегонам нехотя, будто сомневался — стоит ли вообще доезжать до этой заброшенной станции. За окном мелькали выжженные степи и скелеты старых домов. Лидия Ивановна вцепилась в свои колени так крепко, словно боялась: отпустит руки — и вся ее жизнь рассыплется в пыль прямо здесь, в плацкартном вагоне.

Антонина Сергеевна была из тех женщин, у которых порядок возведен в культ. Причем везде: в кухонных шкафчиках, в выражениях и, что важнее всего, в людях. Она жила в обычной панельной девятиэтажке на окраине, но искренне считала себя экспертом по "чтению человеческих душ". Ей казалось, что одного взгляда достаточно, чтобы вынести приговор: кто достоин уважения, а кто - так себе, случайный пассажир.

Я отлично знаю, как это все начинается. И нет, вовсе не с пугающего диагноза, не с поездки в больницу и даже не с резкой боли. Все куда прозаичнее.

Я отлично знаю, как это начинается. Не с чьих-то комплиментов и уж точно не с восхищенных взглядов прохожих. Все начинается наедине с собой.