Сначала я жила с отцом. Это звучит почти гордо, будто он меня спас или выбрал. Будто мужчина, оставшийся с дочерью, автоматически получает нимб над головой. На самом деле — нет. Он просто не знал, куда меня деть.

— Тётя Саша, я больше не могу! Всё! Развожусь!

Наталья влетела в маленькую однокомнатную квартиру, даже не сняла сапоги и рухнула на диван.

Мирон стоял у высокого окна и смотрел, как по двору удаляется машина, увозившая другого ребёнка. Он не махал вслед, не улыбался и даже не пытался разглядеть счастливые лица взрослых, которые только что забрали восьмилетнего Антона в новую семью.

Резкий, дребезжащий звук телефона разорвал вязкую ночную тишину ровно в три часа ночи. Виктория вздрогнула и мгновенно открыла глаза, чувствуя, как внутри липкой волной поднимается привычный, застарелый страх.

Теплый июльский вечер плавно опускался на веранду, когда Елена внесла глубокое глиняное блюдо, до краев наполненное ароматной, только что собранной в малиннике свежей ягодой. Наперебой зазвучали знакомые домашние голоса: сын требовал порцию побольше, дочь просила не жалеть ягод, а муж Сергей лениво потянулся в кресле, напоминая, что ему, как обычно, лучше подать без сахара.

Когда Ольга впервые произнесла вслух, что хочет забрать сразу пятерых детей, Сергей не сразу понял смысл её слов. Он стоял возле окна, рассеянно поправляя манжету рубашки, и смотрел на жену так, словно она предложила продать квартиру, уехать на край света и начать разводить оленей.

Когда я сказала мужу, что беременна четвёртым ребёнком, он побледнел так, будто я не новость сообщила, а смертный приговор зачитала.

— Света… Ты уверена?..

Когда мой ключ не вошёл в замок, я сначала решила, что перепутала этаж. Я отступила, посмотрела на номер квартиры и снова приблизилась к двери.

Валентина всегда смотрела на Дарью с тяжёлым чувством. Сначала это было простое раздражение, потом — досада, а со временем это чувство стало тёмным и липким. В деревне Дарью обожали: "Баба золотая! И дом как игрушка, и дети как на подбор!".

Когда Марина открыла дверь, на лестничной площадке стояли трое: её младшая сестра Оксана в светлом пальто, с напряжённым лицом и слишком аккуратной причёской, незнакомый мужчина с пухлой папкой и мать.

Елена поняла, что старшие сёстры приехали не столько проститься с матерью, сколько проверить, что после неё осталось, ещё на кладбище. Земля на могиле была влажной и тяжёлой. Небо низко нависало над деревней, ветер шевелил чёрные ленты венков, а за оградой стояли люди, которых Елена знала с детства: бывшие соседки матери, продавщица из сельского магазина, фельдшер, почтальон, несколько женщин из церковного хора.

На кассе лежали масло, сыр и два красных помидора.

Марина торопилась и почти не смотрела по сторонам.

Когда Елена увидела, как её шестнадцатилетний сын разорвал фотографию мужчины, за которого она собиралась замуж, первым чувством была вовсе не злость, а липкий, пронизывающий страх. Максим стоял возле кухонного стола и методично, кусочек за кусочком, уничтожал этот снимок.

- "Алло, мам... ты зарплату получила?" — голос в трубке звучал бодро, чуть торопливо, как будто за спиной у Маши уже вовсю гремела та самая жизнь, в которой нет места сантиментам.

У молодого мужчины на груди блеснула маленькая золотая иконка, и Марина Сергеевна почувствовала, как холод медленно поднимается от живота к сердцу. Она знала этот кулон и не могла ошибиться: на обороте виднелась крошечная царапина возле края — след от того дня, когда восемнадцатилетняя Марина уронила украшение на кафель.

Ирина всегда искренне гордилась тем, что её девятилетний сын Саша никогда не устраивал публичных сцен, не катался в истериках по полу магазинов, не отнимал игрушки у сверстников и всегда первыми вежливо здоровался со взрослыми.