Когда я сказала мужу, что беременна четвёртым ребёнком, он побледнел так, будто я не новость сообщила, а смертный приговор зачитала.

— Света… Ты уверена?..

Когда мой ключ не вошёл в замок, я сначала решила, что перепутала этаж. Я отступила, посмотрела на номер квартиры и снова приблизилась к двери.

Валентина всегда смотрела на Дарью с тяжёлым чувством. Сначала это было простое раздражение, потом — досада, а со временем это чувство стало тёмным и липким. В деревне Дарью обожали: "Баба золотая! И дом как игрушка, и дети как на подбор!".

Когда Марина открыла дверь, на лестничной площадке стояли трое: её младшая сестра Оксана в светлом пальто, с напряжённым лицом и слишком аккуратной причёской, незнакомый мужчина с пухлой папкой и мать.

Елена поняла, что старшие сёстры приехали не столько проститься с матерью, сколько проверить, что после неё осталось, ещё на кладбище. Земля на могиле была влажной и тяжёлой. Небо низко нависало над деревней, ветер шевелил чёрные ленты венков, а за оградой стояли люди, которых Елена знала с детства: бывшие соседки матери, продавщица из сельского магазина, фельдшер, почтальон, несколько женщин из церковного хора.

На кассе лежали масло, сыр и два красных помидора.

Марина торопилась и почти не смотрела по сторонам.

Когда Елена увидела, как её шестнадцатилетний сын разорвал фотографию мужчины, за которого она собиралась замуж, первым чувством была вовсе не злость, а липкий, пронизывающий страх. Максим стоял возле кухонного стола и методично, кусочек за кусочком, уничтожал этот снимок.

- "Алло, мам... ты зарплату получила?" — голос в трубке звучал бодро, чуть торопливо, как будто за спиной у Маши уже вовсю гремела та самая жизнь, в которой нет места сантиментам.

Торт стоял на кухонном столе ровно сорок семь минут, прежде чем я поняла, что моя дочь не придёт. Я сама его испекла. Три шоколадных коржа, крем с маскарпоне, свежая малина и восемнадцать маленьких свечей, которые я купила ещё в начале месяца. Свечи были золотыми. Очень красивыми. И совершенно бесполезными, поскольку именинница не собиралась их задувать. Впрочем, к тому времени я ещё не знала, что это самая незначительная из моих проблем.

Меня зовут Ирина Павловна Крылова. Мне сорок шесть лет. Я преподаватель литературы, вдова, мать двоих детей и женщина, которая всегда считала, что умеет правильно их воспитывать. Особенно дочь.

У молодого мужчины на груди блеснула маленькая золотая иконка, и Марина Сергеевна почувствовала, как холод медленно поднимается от живота к сердцу. Она знала этот кулон и не могла ошибиться: на обороте виднелась крошечная царапина возле края — след от того дня, когда восемнадцатилетняя Марина уронила украшение на кафель.

Первым делом она попросила меня надеть тапочки. Не поздоровалась, не спросила, как прошёл мой день, даже не обратила внимания на цветы, которые я поставила на стол специально к её приходу — просто посмотрела на мои босые ноги и сказала:

— Вера, пол холодный. Надень тапочки, пожалуйста.

Я замерла — не потому, что замечание было необычным: в конце концов, взрослые женщины обожают раздавать советы по поводу сквозняков, мокрых волос и одежды, не соответствующей температуре воздуха.

Меня зовут Марина Соколова. Мне сорок шесть лет. Я разведена, воспитываю двадцатидвухлетнего сына, работаю главным бухгалтером в крупной строительной компании и совершенно не верю в совпадения. Особенно после того, что произошло прошлой осенью.

До недавнего времени моя жизнь была вполне предсказуемой. По понедельникам я составляла финансовые отчёты, по средам посещала бассейн, по пятницам покупала продукты на неделю, а по воскресеньям звонила матери. Она всегда отвечала после третьего гудка. Никогда после первого или второго. Считала, что слишком быстро брать трубку неприлично: человек может подумать, будто ты сидишь возле телефона и только его звонка и ждёшь.

Ирина всегда искренне гордилась тем, что её девятилетний сын Саша никогда не устраивал публичных сцен, не катался в истериках по полу магазинов, не отнимал игрушки у сверстников и всегда первыми вежливо здоровался со взрослыми.