Я редко признаюсь в этом вслух - но тогда я была измотанной. Не просто уставшей - а выгоревшей до такой степени - что каждое утро казалось маленькой войной. Пять лет назад - глухая зима - тусклый свет на кухне и молоко на плите. Я стояла и мечтала только об одном - вернуться под одеяло.

До того как стать матерью, Анна обладала безупречным, хрустальным знанием о том, как устроена человеческая жизнь. У нее за плечами был филфак, три года преподавания литературы в старших классах и скромная, но со вкусом обставленная квартира, где на полках ровными рядами стояли Чехов, Толстой, Цветаева и несколько подарочных томов по эстетике.

На верстаке лежало её лицо. Галина остановилась возле сарая и сначала решила, что ошиблась.

— Мама, через полчаса ко мне придёт мужчина. Ты хотя бы халат переодень.

Надежда Викторовна замерла посреди кухни с мокрой тарелкой в руках.

Одинокая женщина меня поймёт. Особенно в такие моменты: вечер, суббота, ты планируешь заслуженный отдых, и вдруг - потёк кран. И вот ты стоишь посреди кухни, как генерал без армии. У тебя есть дипломы, опыт, железный характер... и полная, оглушительная растерянность внутри.

В тот вечер ярославский снегопад превзошел сам себя — хлопья падали так густо, что за окном кухни едва угадывались силуэты деревьев. Я заканчивала резать овощи к ужину, когда со двора донесся пронзительный, захлебывающийся визг Марты.

Я умерла во вторник.
По крайней мере, именно это утверждал мой муж.
Согласно документам, которые он предъявил в банк, я находилась в состоянии, исключающем возможность самостоятельно принимать решения. Согласно заключению частного врача, у меня наблюдались серьёзные нарушения памяти, эмоциональная нестабильность и склонность к необоснованным подозрениям. Согласно видеозаписи, которую мой муж заботливо сохранил на своём телефоне, я однажды призналась, что боюсь причинить вред себе и окружающим.

На Тамарином участке стояли трое незнакомых мужчин и измеряли землю. Один держал длинную рейку, другой что-то отмечал на планшете, третий ходил вдоль старого яблоневого сада и вбивал в землю яркие колышки.

В ту ночь Андрей должен был просто забрать нашу десятилетнюю дочь с тренировки и привезти домой. Но поздним вечером их всё ещё не было, а тревога, которую я столько лет пыталась заглушить проверками и скандалами, становилась почти невыносимой.

У моего жениха обнаружились две могилы, три паспорта и жена, которая совершенно не собиралась умирать. Последнее обстоятельство огорчило меня особенно сильно — не потому, что я желала незнакомой женщине смерти (боже упаси, в сорок восемь лет я научилась относиться к чужим жёнам с уважением, даже если их существование существенно осложняет мои романтические планы), а просто мой жених утверждал, что овдовел шесть лет назад. Он рассказывал о супруге с такой печалью, что я однажды даже расплакалась. Представьте себе взрослую женщину, которая сидит на кухне в розовом халате, пьёт ромашковый чай и рыдает над историей чужой любви. Очень трогательно, особенно если учесть, что история оказалась выдуманной.

Самую большую глупость в своей жизни я совершила в золотых туфлях. Не в тех, которые продают в дорогих бутиках и фотографируют для модных журналов: мои стоили сорок девять евро, безбожно натирали пятки и издавали неприятный скрип всякий раз, когда я поднималась по лестнице, зато выглядели великолепно, по крайней мере, при искусственном освещении. Я купила их специально для встречи выпускников — тридцать лет, представляете?

Я лежала на сохранении в маленькой больнице на окраине города. Это было странное место — не совсем город, и не совсем деревня. Что-то пограничное, застрявшее между мирами. Там, где маршрутки ходят по расписанию "как получится", а людей узнают не по фамилии, а по голосу в телефонной трубке.

Марина выронила из рук картонную коробку со старыми вещами, предназначенными на вынос. Старый хлам глухо стукнул о бетонный бордюр, но женщина этого даже не заметила. Всё её существо сковал внезапный, липкий ужас.

Маленькая Полина сидела на жестком, покрытом потрескавшимся линолеумом полу, изо всех сил подтянув худые колени к подбородку, словно пытаясь сжаться и занять как можно меньше места в этой огромной, недружелюбной комнате.

Кольцо нагрелось у меня в ладони так быстро, словно несколько минут лежало на раскалённой плите, и я едва не выронила его от неожиданности. Передо мной стояла ухоженная женщина лет сорока пяти — с дорогой стрижкой, в светлом кашемировом пальто и с тонкими пальцами, украшенными безупречным маникюром. Она нетерпеливо ждала, пока я положу украшение на бархатную подставку.

— Лариска, да прекрати ты уже мучить этот несчастный стол! Ты его скоро до дыр протрешь, он же прозрачным станет.

Надежда сидела на кухне у подруги, осторожно удерживая пальцами изящную фарфоровую чашку, и с легким раздражением наблюдала за хозяйкой дома.

— Здравствуйте, проходите скорее на кухню. Я сейчас, буквально секунду, только ногти досушу, — звонкий голос хозяйки заставил Марину Сергеевну замереть в дверях.

Людмила впервые испугалась потерять мужа, когда увидела, как он смеётся рядом с другой женщиной: не просто улыбается из вежливости или кивает, слушая чужую речь, а именно смеётся — свободно, легко и откинув голову, словно ему искренне хорошо. Таким Сергея она не видела уже очень давно. Женщина рядом с ним была лет тридцати, светловолосая, в простом голубом платье — ни мехов, ни золотых браслетов, ни модных сапожек из-под прилавка.

Когда Антонина Павловна поставила на стол большое блюдо с запечённой уткой, она ещё не знала, что через несколько часов окажется в больнице. Она поправила салфетки, переставила вазу с яблоками и оглядела гостиную.

— Тётя Саша, я больше не могу! Всё! Развожусь!

Наталья влетела в маленькую однокомнатную квартиру, даже не сняла сапоги и рухнула на диван.