В тот вечер Олег вернулся домой раньше обычного и с таким выражением лица, будто прятал за пазухой нечто большее, чем просто сюрприз. Марина сразу насторожилась. Он осторожно достал из-под куртки крошечный серый комочек — уши больше головы, лапы как спички, глаза огромные и растерянные.

Свою свекровь, Анну Савельевну, я до сих пор вспоминаю так, будто она вот-вот выйдет из душной, прогретой печью кухни, неторопливо вытрет натруженные руки о застиранный ситцевый передник и мягко пожурит с порога.

Я поняла, что с Мишенькой беда, когда он перестал возиться. Молодые мамы боятся детского крика, им кажется: раз орёт — значит, умирает. А я за тридцать лет работы няней уяснила обратное. Крик — это жизнь. Это рабочие легкие, это требование, это протест. А вот тишина бывает разной.

У молодого мужчины на груди блеснула маленькая золотая иконка, и Марина Сергеевна почувствовала, как холод медленно поднимается от живота к сердцу. Она знала этот кулон и не могла ошибиться: на обороте виднелась крошечная царапина возле края — след от того дня, когда восемнадцатилетняя Марина уронила украшение на кафель.

Белый ботинок моей сестры лежал в мокрой траве возле старого карьера. Один. Шнурок был развязан, носок измазан глиной, а на боку темнело бурое пятно. Я смотрела на него и не могла заставить себя сделать ещё один шаг. За моей спиной тяжело дышал Максим.

Маленькая мастерская пахла паром, крахмалом и чем-то сладковатым, что всегда остаётся после химчистки дорогих духов. Ксения привыкла к этому запаху настолько, что перестала его замечать: она работала здесь уже четырнадцать лет, начиная приёмщицей, затем научилась выводить сложные пятна, подшивать брюки и восстанавливать подкладку, а последние пять лет фактически управляла всем залом, хотя на бумаге должность называлась гораздо скромнее.

Фотография старого дома лежала передо мной на больничном одеяле, и я никак не могла понять, почему от одного взгляда на покосившийся зелёный забор у меня дрожат пальцы сильнее, чем после операции.

Красное платье лежало на нашей кровати так, будто его хозяйка собиралась вернуться за ним в любую минуту. Я остановилась посреди спальни, не решаясь прикоснуться к гладкой ткани. Платье было дорогое, яркое и совершенно чужое.

Я очнулась оттого, что в рот затекало что-то тёплое, горькое и пахнущее ржавчиной. Оказалось — собственная кровь из разбитой губы. Надо мной расплывалось сплошное зелёное марево, вибрирующее от свиста, цикадного треска и какого-то утробного хлюпанья.

В день, когда мой муж заявил в полиции, что я украла у него три миллиона рублей, я уже знала о его связи с моей лучшей подругой. Я думала, хуже быть не может. Ошибалась.

Среди картонных коробок, пакетов с одеждой и снятых со стен фотографий Тимофей выглядел единственным существом, которое еще не понимало, что наша семья закончилась. Он сидел на коленях у Дениса, обернув пушистый рыжий хвост вокруг лап, и смотрел то на меня, то на мужа огромными желтыми глазами.

В тот день, когда у Евгении Крыловой порвались третьи колготки за одну рабочую неделю, она узнала, что мужчина за соседним столом получает на тридцать семь тысяч рублей больше. Колготки были особенно обидные — тонкие, почти невидимые, в восемь ден.

Я считала, что в тридцать пять мне уже поздно бегать на свидания, пока один вечер не заставил меня вспомнить, ради чего вообще стоит жить. Вера Павловская терпеть не могла женщин, которые слишком старались понравиться мужчинам. По крайней мере, именно так она объясняла себе раздражение, с которым наблюдала из кухонного окна за соседкой Алисой.

Ирина всегда искренне гордилась тем, что её девятилетний сын Саша никогда не устраивал публичных сцен, не катался в истериках по полу магазинов, не отнимал игрушки у сверстников и всегда первыми вежливо здоровался со взрослыми.