У молодого мужчины на груди блеснула маленькая золотая иконка, и Марина Сергеевна почувствовала, как холод медленно поднимается от живота к сердцу. Она знала этот кулон и не могла ошибиться: на обороте виднелась крошечная царапина возле края — след от того дня, когда восемнадцатилетняя Марина уронила украшение на кафель.

Белый ботинок моей сестры лежал в мокрой траве возле старого карьера. Один. Шнурок был развязан, носок измазан глиной, а на боку темнело бурое пятно. Я смотрела на него и не могла заставить себя сделать ещё один шаг. За моей спиной тяжело дышал Максим.

Маленькая мастерская пахла паром, крахмалом и чем-то сладковатым, что всегда остаётся после химчистки дорогих духов. Ксения привыкла к этому запаху настолько, что перестала его замечать: она работала здесь уже четырнадцать лет, начиная приёмщицей, затем научилась выводить сложные пятна, подшивать брюки и восстанавливать подкладку, а последние пять лет фактически управляла всем залом, хотя на бумаге должность называлась гораздо скромнее.

Фотография старого дома лежала передо мной на больничном одеяле, и я никак не могла понять, почему от одного взгляда на покосившийся зелёный забор у меня дрожат пальцы сильнее, чем после операции.

Первым делом она попросила меня надеть тапочки. Не поздоровалась, не спросила, как прошёл мой день, даже не обратила внимания на цветы, которые я поставила на стол специально к её приходу — просто посмотрела на мои босые ноги и сказала:

— Вера, пол холодный. Надень тапочки, пожалуйста.

Я замерла — не потому, что замечание было необычным: в конце концов, взрослые женщины обожают раздавать советы по поводу сквозняков, мокрых волос и одежды, не соответствующей температуре воздуха.

Красное платье лежало на нашей кровати так, будто его хозяйка собиралась вернуться за ним в любую минуту. Я остановилась посреди спальни, не решаясь прикоснуться к гладкой ткани. Платье было дорогое, яркое и совершенно чужое.

В объявлении было написано: «Тихий дом. Интеллигентные соседи. Море в пяти минутах ходьбы». Из трёх утверждений правдой оказалось только последнее, да и то при условии, что вы умеете быстро ходить, не обращаете внимания на крутой спуск и не останавливаетесь возле булочной, где продают самые вкусные круассаны на побережье. Лично я останавливалась каждый раз: в сорок семь лет женщина уже имеет право выбирать между идеальной фигурой и свежей выпечкой, и свой выбор я сделала много лет назад, пока не обнаружив причин о нём сожалеть.

Я очнулась оттого, что в рот затекало что-то тёплое, горькое и пахнущее ржавчиной. Оказалось — собственная кровь из разбитой губы. Надо мной расплывалось сплошное зелёное марево, вибрирующее от свиста, цикадного треска и какого-то утробного хлюпанья.

Меня зовут Марина Соколова. Мне сорок шесть лет. Я разведена, воспитываю двадцатидвухлетнего сына, работаю главным бухгалтером в крупной строительной компании и совершенно не верю в совпадения. Особенно после того, что произошло прошлой осенью.

До недавнего времени моя жизнь была вполне предсказуемой. По понедельникам я составляла финансовые отчёты, по средам посещала бассейн, по пятницам покупала продукты на неделю, а по воскресеньям звонила матери. Она всегда отвечала после третьего гудка. Никогда после первого или второго. Считала, что слишком быстро брать трубку неприлично: человек может подумать, будто ты сидишь возле телефона и только его звонка и ждёшь.

В день, когда мой муж заявил в полиции, что я украла у него три миллиона рублей, я уже знала о его связи с моей лучшей подругой. Я думала, хуже быть не может. Ошибалась.

Мою любимую красную шёлковую блузку за двести сорок евро — с маленькими перламутровыми пуговицами и едва заметным пятнышком от вишнёвого вина у левого манжета — я обнаружила на совершенно незнакомой женщине. Она сидела в кафе напротив моего дома, пила капучино и улыбалась мужчине, а на её запястье блестел серебряный браслет, подаренный мне дочерью на сорок пятый день рождения.

Среди картонных коробок, пакетов с одеждой и снятых со стен фотографий Тимофей выглядел единственным существом, которое еще не понимало, что наша семья закончилась. Он сидел на коленях у Дениса, обернув пушистый рыжий хвост вокруг лап, и смотрел то на меня, то на мужа огромными желтыми глазами.

В тот день, когда у Евгении Крыловой порвались третьи колготки за одну рабочую неделю, она узнала, что мужчина за соседним столом получает на тридцать семь тысяч рублей больше. Колготки были особенно обидные — тонкие, почти невидимые, в восемь ден.

Я считала, что в тридцать пять мне уже поздно бегать на свидания, пока один вечер не заставил меня вспомнить, ради чего вообще стоит жить. Вера Павловская терпеть не могла женщин, которые слишком старались понравиться мужчинам. По крайней мере, именно так она объясняла себе раздражение, с которым наблюдала из кухонного окна за соседкой Алисой.

Ирина всегда искренне гордилась тем, что её девятилетний сын Саша никогда не устраивал публичных сцен, не катался в истериках по полу магазинов, не отнимал игрушки у сверстников и всегда первыми вежливо здоровался со взрослыми.