Пол в комнате блестел от бензина. Резкий запах забивал дыхание, щипал глаза и казался восьмилетнему Кириллу каким-то совершенно ненастоящим. Так пахло возле гаражей, куда отец иногда водил его смотреть старую машину, но никак не дома, где на стене висел школьный рисунок, а возле телевизора лежали детские машинки.

Миша лежал на высокой больничной кровати, почти полностью скрытый белым одеялом. Обычно живой, серьёзный пятилетний мальчик теперь выглядел совсем маленьким: губы побледнели, под глазами залегли серые тени, а от тонкой детской руки уходила прозрачная трубка к тихо мерцающему монитору. Антон стоял рядом и чувствовал страх, которого не испытывал даже во время самых тяжёлых дежурств.

Дарья смотрела на крошечного ребёнка и никак не могла сопоставить две параллельные реальности. В первой ее старшая дочь Полина еще вчера спорила о выборе специальности, нервничала из-за поступательных испытаний, хаотично разбрасывала конспекты по всей комнате и обещала сразу после экзаменов найти летнюю подработку.

Жила-была женщина. Самая обычная. Не молодая, но еще и не старая — из тех, про кого соседи говорят: "Ну, тут уже всё понятно". И ей самой казалось, что действительно — всё. Весь ее мир схлопнулся до размеров маршрута "дом — работа — магазин".

Проснуться по будильнику. Покормить кота. Выгулять собаку. Отработать смену, где тебя зовут не по имени, а "эй, та, которая убирает". Вернуться. Снова миски, снова поводок, снова пустой телевизор для шума. День за днем. Без сюрпризов, без звонков, без людей. Людей она, честно говоря, недолюбливала.

Я до сих пор помню тот день, когда до меня дошло: одежда — это не просто прикрытие для тела. Мне было двадцать восемь. У меня была работа, от которой подташнивало, мужчина, к которому я остыла, и шкаф, забитый вещами, которые не имели ко мне вообще никакого отношения.

Старый кот уже не мог спрыгнуть с дерева. Лапа после собачьих зубов распухла, глаза слезились, а шерсть, которой он когда-то так гордился, свалялась мокрыми клочьями. Но уходить от котельной он всё равно не собирался. Он ждал. Ждал человека, который когда-то назвал его Рыжиком.

- "Ты опять здесь".

- "А где мне еще быть?"

- "Я думала, ты исчезнешь после того разговора".

Родители сидели на кухне и выглядели подозрительно довольными, особенно отец, который то и дело поглядывал на сына и улыбался так, будто тот наконец совершил нечто великое. Двенадцатилетний Артём сначала решил, что директор пожалел его и всё обошлось без серьёзного разговора. Ведь ничего ужасного он не сделал: ну сказал классной руководительнице, что школа ему не нужна, ну добавил, что половина предметов в жизни бесполезна, ну заявил при всём классе, что он уже взрослый и если понадобится, вообще работать пойдёт и семью прокормит.

Я отлично знаю, как это все начинается. И нет, вовсе не с пугающего диагноза, не с поездки в больницу и даже не с резкой боли. Все куда прозаичнее.

Я — та, кто принимает у вас документы. Та, кто сидит за одним из двадцати одинаковых серых окошек, где начинаются — и иногда с треском заканчиваются — ваши амбиции. Я вижу вас раньше, чем вы успеваете открыть рот.

Вот, например, Лиза. Девочка из такой интеллигентной семьи, что у них даже кот чихал исключительно в платочек.

Бабушка — преподаватель консерватории. Дед — профессор истории искусств. Мама играла на виолончели, отец переводил французских философов и считал телевизор оскорблением человеческого разума. В доме пахло книгами, кофе и немного — высокомерием.

Бумажные снежинки медленно вращались под потолком кухонной зоны, задевая поблекшую серебристую мишуру, а на холодильнике привычно мигала дешёвая гирлянда. На подоконнике стояла большая миска с мандаринами, чей яркий цитрусовый запах почему-то особенно остро и отчётливо напоминал взрослым о счастливом детстве.

Я всегда просыпаюсь раньше всех. И нет, дело не в любви к ранним пробежкам или медитациям на рассвете. Просто тишина в этом доме - единственный дефицитный ресурс, мой личный остров спокойствия. Но хватает его ненадолго. Минут через пять тишину разрезает привычное: "Мам! Где мой второй носок?" - это пошла первая волна. "Кто сожрал мой тост?!" - вторая. И финальный залп из угла: "Он опять взял мою книгу!"

Они пришли в ЗАГС раньше всех. Я только успела включить компьютер, разложить бланки и поставить рядом с клавиатурой чашку кофе, когда дверь осторожно приоткрылась. Первой вошла женщина.

В половине девятого утра я получила повышение. В девять пятнадцать мне вручили цветы. В десять тридцать генеральный директор назвал меня самым ценным сотрудником компании. А в семь часов вечера муж сообщил, что хочет развестись.

Должна признаться, день получился насыщенным. Особенно если учесть, что между всеми этими событиями я успела провести четыре совещания, согласовать бюджет на следующий квартал, поговорить с поставщиками и заказать сыну новые кроссовки. Кроссовки, кстати, оказались не того размера. Но об этом я узнала значительно позже.

Маргарита стояла посреди кухни и смотрела на последнюю шоколадную конфету, которая абсолютно точно принадлежала ей. Коробку подарков никто не преподносил — она сама сунула её в тележку вместе со стиральным порошком, кормом для кота, молоком для внучки, обезболивающим для свекрови и упаковкой носков для мужа.

В нашем дворе жила странная женщина. Её звали Вера. Взрослые произносили это имя с особой усмешкой, будто за ним обязательно следовало невидимое пояснение: «Ну, вы же понимаете, какая она».

Лидия Николаевна медленно остановилась посреди просторной гостиной, невольно вслушиваясь в давящую, почти осязаемую тишину, которая казалась ей совершенно чужой.

Анна Петровна проснулась раньше будильника. Так бывало часто — организм уже давно не верил в милосердие звонка и брал на себя роль надсмотрщика. Она лежала с закрытыми глазами, вслушиваясь в гулкую пустоту квартиры, и пыталась угадать время по звукам улицы. Снаружи было мертво и темно. Значит, около четырех.