Белый ботинок моей сестры лежал в мокрой траве возле старого карьера. Один. Шнурок был развязан, носок измазан глиной, а на боку темнело бурое пятно. Я смотрела на него и не могла заставить себя сделать ещё один шаг. За моей спиной тяжело дышал Максим.

На моём рабочем столе стояла большая белая коробка, перевязанная золотистой лентой. На крышке каллиграфическим почерком было написано: «Анне Воронцовой — женщине, которая наконец выбрала себя».

Маленькая мастерская пахла паром, крахмалом и чем-то сладковатым, что всегда остаётся после химчистки дорогих духов. Ксения привыкла к этому запаху настолько, что перестала его замечать: она работала здесь уже четырнадцать лет, начиная приёмщицей, затем научилась выводить сложные пятна, подшивать брюки и восстанавливать подкладку, а последние пять лет фактически управляла всем залом, хотя на бумаге должность называлась гораздо скромнее.

В день, когда меня попросили освободить кабинет, я принесла на работу торт. Шоколадный. С вишнёвой начинкой и тонкими завитками крема по краям. Именно такой заказывал мой покойный муж на каждую годовщину основания нашей компании.

Торт стоил шестьдесят восемь евро. Довольно дорого для кондитерского изделия, которое через двадцать минут после начала рабочего дня оказалось никому не нужным. Впрочем, в тот понедельник ненужной оказалась не только выпечка. Меня тоже попросили уйти.

— Надежда Павловна, вы должны понимать, что теперь у компании новое руководство, — произнёс мой пасынок, аккуратно складывая руки на столе.

Когда продавец спросил, для кого гитара, Вера неожиданно ответила: «Для меня». И тут же расплакалась. Продавец, молодой парень с длинными волосами, испуганно замер, держа инструмент за гриф, да и сама Вера совершенно растерялась.

Первым делом она попросила меня надеть тапочки. Не поздоровалась, не спросила, как прошёл мой день, даже не обратила внимания на цветы, которые я поставила на стол специально к её приходу — просто посмотрела на мои босые ноги и сказала:

— Вера, пол холодный. Надень тапочки, пожалуйста.

Я замерла — не потому, что замечание было необычным: в конце концов, взрослые женщины обожают раздавать советы по поводу сквозняков, мокрых волос и одежды, не соответствующей температуре воздуха.

В объявлении было написано: «Тихий дом. Интеллигентные соседи. Море в пяти минутах ходьбы». Из трёх утверждений правдой оказалось только последнее, да и то при условии, что вы умеете быстро ходить, не обращаете внимания на крутой спуск и не останавливаетесь возле булочной, где продают самые вкусные круассаны на побережье. Лично я останавливалась каждый раз: в сорок семь лет женщина уже имеет право выбирать между идеальной фигурой и свежей выпечкой, и свой выбор я сделала много лет назад, пока не обнаружив причин о нём сожалеть.

Я очнулась оттого, что в рот затекало что-то тёплое, горькое и пахнущее ржавчиной. Оказалось — собственная кровь из разбитой губы. Надо мной расплывалось сплошное зелёное марево, вибрирующее от свиста, цикадного треска и какого-то утробного хлюпанья.

Самая дорогая процедура в моей жизни стоила четыреста восемьдесят евро. Нет, мне не увеличивали грудь, не подтягивали лицо и даже не вводили загадочные вещества в те места, о существовании которых я раньше не подозревала. Мне просто сделали укладку. Точнее, укладку, макияж и профессиональную фотосессию, во время которой визажист по имени Артур четырнадцать раз просил меня расслабить лицо.

— Елена, у вас слишком напряжённый подбородок.
— Это семейное.
— Попробуйте подумать о чём-нибудь приятном.

Меня зовут Марина Соколова. Мне сорок шесть лет. Я разведена, воспитываю двадцатидвухлетнего сына, работаю главным бухгалтером в крупной строительной компании и совершенно не верю в совпадения. Особенно после того, что произошло прошлой осенью.

До недавнего времени моя жизнь была вполне предсказуемой. По понедельникам я составляла финансовые отчёты, по средам посещала бассейн, по пятницам покупала продукты на неделю, а по воскресеньям звонила матери. Она всегда отвечала после третьего гудка. Никогда после первого или второго. Считала, что слишком быстро брать трубку неприлично: человек может подумать, будто ты сидишь возле телефона и только его звонка и ждёшь.

В день, когда мой муж заявил в полиции, что я украла у него три миллиона рублей, я уже знала о его связи с моей лучшей подругой. Я думала, хуже быть не может. Ошибалась.

Мою любимую красную шёлковую блузку за двести сорок евро — с маленькими перламутровыми пуговицами и едва заметным пятнышком от вишнёвого вина у левого манжета — я обнаружила на совершенно незнакомой женщине. Она сидела в кафе напротив моего дома, пила капучино и улыбалась мужчине, а на её запястье блестел серебряный браслет, подаренный мне дочерью на сорок пятый день рождения.

Лена впервые заметила ту женщину не потому, что искала повод для ревности. Просто кухня дома напротив была слишком хорошо видна из их гостиной.

Среди картонных коробок, пакетов с одеждой и снятых со стен фотографий Тимофей выглядел единственным существом, которое еще не понимало, что наша семья закончилась. Он сидел на коленях у Дениса, обернув пушистый рыжий хвост вокруг лап, и смотрел то на меня, то на мужа огромными желтыми глазами.

Ирина всегда искренне гордилась тем, что её девятилетний сын Саша никогда не устраивал публичных сцен, не катался в истериках по полу магазинов, не отнимал игрушки у сверстников и всегда первыми вежливо здоровался со взрослыми.