— Кирилл, ты с ума сошел? Что ты делаешь? — Марина перешла на свистящий шепот, оглядывая темный, чужой двор. Она смотрела на мужа так, словно он прямо сейчас собирался добровольно сжечь их последние сбережения.

— Мам, нам нужен мужчина, — заявил Матвей, отодвигая тарелку с сырниками.

Валерия замерла с кофейником в руке.

Кольцо нагрелось у меня в ладони так быстро, словно несколько минут лежало на раскалённой плите, и я едва не выронила его от неожиданности. Передо мной стояла ухоженная женщина лет сорока пяти — с дорогой стрижкой, в светлом кашемировом пальто и с тонкими пальцами, украшенными безупречным маникюром. Она нетерпеливо ждала, пока я положу украшение на бархатную подставку.

— Господи, да когда ты меня уже будить ночами перестанешь? — возмутился Андрей в очередной раз. Он медленно поднялся со старого раскладного кресла, опираясь ладонью на прилавок. Нога после аварии особенно ныла по ночам, и первые шаги всегда давались тяжело.

— Тётя Саша, я больше не могу! Всё! Развожусь!

Наталья влетела в маленькую однокомнатную квартиру, даже не сняла сапоги и рухнула на диван.

Вероника растерянно смотрела на лестничную площадку, словно надеясь найти разумное объяснение происходящему прямо на вытертом линолеуме. Непосредственно возле её двери распластался незнакомый мужчина — высокий, крепкий, в добротной куртке, но до того пьяный, что границы между сном и реальностью для него явно стёрлись.

Когда самолёт начал снижаться над Грузией, я смотрела на тёмные складки гор и впервые за полгода чувствовала не боль, а усталость. Наверное, именно ради этого я и ехала — не за морем, не за вином и не за фотографиями на фоне старых балконов.

Вера сидела возле больничной кровати четырнадцать часов подряд.

За окном давно стемнело. В коридоре приглушили свет, медсёстры стали говорить шёпотом, а медицинский монитор продолжал отмерять секунды короткими равнодушными сигналами.

Смартфон на кухонном столе вибрировал уже третью минуту подряд, настойчиво сдвигаясь к краю глянцевой столешницы. Ирина даже не смотрела на экран. Высвечивающееся там имя двоюродного брата Вадима за последнюю неделю успело намозолить глаза.

Мария замерла с тяжелой суповой ложкой в руке, чувствуя, как привычный, уютный мир родительского дома в одно мгновение сделался звенящим и хрупким.

"Ужинать не жди. Я у мамы. Вернусь завтра".

Записка лежала на кухонном столе, прямо на салфетнице. Идеально ровный почерк. Никакой спешки, никакого дрожания руки. Спокойствие, от которого веяло могильным холодом. Я перечитала эти три строчки дважды. Мозг зацепился за слово "завтра". Оно царапало изнутри, как острый осколок стекла.

Каждое рабочее утро в плановом отделе огромного машиностроительного завода начиналось для Нели Соколовой по одному и тому же строгому, годами выверенному сценарию.

На моём рабочем столе стояла большая белая коробка, перевязанная золотистой лентой. На крышке каллиграфическим почерком было написано: «Анне Воронцовой — женщине, которая наконец выбрала себя».

Тяжёлый медный поднос оказался прекрасным оружием, и Маргарита поняла это уже после удара. Мужчина пошатнулся, неловко взмахнул руками и присел на корточки, прижимая ладонь к голове.

На экране женщина целовала мужчину, которого я когда-то собиралась убить. Разумеется, не в буквальном смысле. Я воспитанный человек, плачу налоги, сортирую мусор и всегда благодарю официантов, даже когда они приносят холодный кофе. Но двадцать три года назад, когда этот мужчина бросил меня за три недели до свадьбы, я действительно представляла, как сталкиваю его с высокого балкона. Желательно в красивом вечернем платье. Чтобы хоть какая-то польза осталась от испорченного торжества.

Теперь он был известным режиссёром. Его фотографии появлялись на обложках журналов, фильмы показывали на международных фестивалях, а критики называли его человеком, умеющим превращать человеческую боль в настоящее искусство. Последнее мне казалось особенно точным. С чужой болью он всегда обращался профессионально.