От автора

Бабушка плакала тихо. Не так, как плачут дети, требуя внимания, или обиженные женщины, ожидающие, что их придут и пожалеют. Она плакала так, как плачут, когда просить уже поздно, а надеяться — не на что.

Руки у неё дрожали. Она всё искала что-то в недрах своей старой сумки — той самой, которую носят десятилетиями, пока вещь не начинает жить своей отдельной жизнью. С благородными потертостями, торчащими нитками и аккуратно, почти любовно заклеенными уголками.  - "Где же... где же..." — шептала она пересохшими губами.

Сначала я жила с отцом. Это звучит почти гордо, будто он меня спас или выбрал. Будто мужчина, оставшийся с дочерью, автоматически получает нимб над головой. На самом деле — нет. Он просто не знал, куда меня деть.

Мама ушла, когда мне было пять. Я не помню скандалов, помню только её красный шарф на вешалке. Он висел там долго, как тихая насмешка, пока отец однажды не сорвал его и не швырнул в мусор. Я потом тайком достала его, спрятала в ящик с колготками и иногда прижималась лицом к этой пыльной ткани. Она пахла духами и чем-то таким, что уже невозможно было вернуть.

Я до мелочей помню тот вечер. Тесная кухня, запах подгоревшего лука и плитка с трещиной у раковины, которую я знала наизусть. Чайник свистел так надрывно, будто тоже устал молчать вместе со мной.

И голос отца, будничный, как прогноз погоды:  - "Лену пора замуж отдавать".

- "Ангел", — сказал он тогда.

Смеялся, конечно. Но в этом смехе не было издевки, которую я привыкла ловить в каждом звуке. Он будто правда увидел во мне что-то такое, о чем я сама даже не догадывалась. Я не ответила. Я тогда вообще не умела реагировать на добро. Я просто замирала, как зверек, и ждала подвоха. Потому что в моем мире за добром всегда следовал удар.

Час пик. Маршрутка набита так, будто нас всех везут не домой, а на передовую. Моросил противный дождь, и я, Людмила, ввалилась в салон с двумя неподъемными сумками, чувствуя себя вьючным животным. Все стояли плотно, угрюмо, как мешки с картошкой. И тут водитель резко нажал на тормоз — девчонки-студентки, стоявшие рядом, едва не впечатали меня в поручень.

- "Держаться что ли не научились?!" — рявкнула я прежде, чем успела подумать. Раздражение вспыхнуло мгновенно, как сухая трава от спички.

Я знала, что этот подарок выбьет у нее почву из-под ног. Вера Петровна сначала хотела демонстративно отвернуться, но я видела, как у нее дрогнули пальцы. Портрет остался на самом видном месте в гостиной — там, где его невозможно игнорировать. Знаете, в тот момент даже наша вечно недовольная кошка, кажется, была готова проникнуться торжественностью момента.

Моя дорогая свекровь. За все пятнадцать лет, что я замужем за ее Артемом, я почти не слышала от нее доброго слова. Другие "вторые мамы" хотя бы сквозь зубы что-то выдавливают для приличия, а эта — молчит. Только зыркнет своими черными глазами, и ты уже чувствуешь себя виноватой во всех смертных грехах сразу.