От автора

"Ужинать не жди. Я у мамы. Вернусь завтра".

Записка лежала на кухонном столе, прямо на салфетнице. Идеально ровный почерк. Никакой спешки, никакого дрожания руки. Спокойствие, от которого веяло могильным холодом. Я перечитала эти три строчки дважды. Мозг зацепился за слово "завтра". Оно царапало изнутри, как острый осколок стекла.

- "Ты опять здесь".

- "А где мне еще быть?"

- "Я думала, ты исчезнешь после того разговора".

- "Я не исчезаю так просто. Я умею ждать. Я очень терпеливая".

Час пик. Маршрутка набита так, будто нас всех везут не домой, а на передовую. Моросил противный дождь, и я, Людмила, ввалилась в салон с двумя неподъемными сумками, чувствуя себя вьючным животным. Все стояли плотно, угрюмо, как мешки с картошкой. И тут водитель резко нажал на тормоз — девчонки-студентки, стоявшие рядом, едва не впечатали меня в поручень.

- "Держаться что ли не научились?!" — рявкнула я прежде, чем успела подумать. Раздражение вспыхнуло мгновенно, как сухая трава от спички.

Я знала, что этот подарок выбьет у нее почву из-под ног. Вера Петровна сначала хотела демонстративно отвернуться, но я видела, как у нее дрогнули пальцы. Портрет остался на самом видном месте в гостиной — там, где его невозможно игнорировать. Знаете, в тот момент даже наша вечно недовольная кошка, кажется, была готова проникнуться торжественностью момента.

Моя дорогая свекровь. За все пятнадцать лет, что я замужем за ее Артемом, я почти не слышала от нее доброго слова. Другие "вторые мамы" хотя бы сквозь зубы что-то выдавливают для приличия, а эта — молчит. Только зыркнет своими черными глазами, и ты уже чувствуешь себя виноватой во всех смертных грехах сразу.

Я просыпаюсь неприлично рано — от звуков, которые стали саундтреком моей нынешней жизни. Скрип половиц, который я знаю по нотам, и этот бесконечный тихий шорох на кухне. Мама в сотый раз переставляет чайник, папа с какой-то ювелирной осторожностью двигает книги на полке, боясь задеть стакан с водой. Их движения стали медленными, тягучими, как патока. И я лежу, прислушиваясь, понимая: каждый мой день теперь — это детективное расследование. Я пытаюсь по звуку шагов угадать, сколько у них сегодня сил, не болит ли спина и не шепчет ли им память свое коварное "не помню".

Мама потом долго повторяла, что всё началось с каких-то сущих пустяков. С обычной усталости, которую в нашем мире принято носить как орден на груди.

- "Ты просто выгорела, Ира. Тебе надо выспаться", — говорила она, подливая мне чай.

Я кивала. Это было очень удобное объяснение. Понятное, уютное и, главное, безопасное. Я действительно жила на износ: вечно куда-то бежала, хватала на себя лишние проекты, верила в магическое "еще чуть-чуть поднажму — и станет легче". Но легче не становилось. А потом пришла боль. Сначала она была тихой, почти вежливой. Такой, которую легко игнорировать, списывая на неудобный стул или погоду.